Тридцать лет назад...

В суете дней мы мало задумываемся о времени и о своем возрасте до тех пор пока не происходят какие-нибудь события, напрямую указывающие нам на этот неизбежный факт - время неумолимо, оно безраздельно властвует над нами, хотим мы этого или нет, следим мы за ним или нет. С равнодушием самоуверенного приказчика и точностью старого аптекаря оно ведет свой счет - день за днем, секунда за секундой отщёлкивая положенные нам костяшки на бесценных счетах жизни.
Сегодня один их таких дней - моему брату (почти брату, но об этом чуть позже) сегодня исполнилось сорок лет, а я задумалась о нашем с ним детстве.

Тогда я думала, что сорок - это уже очень пожилой человек. Точнее, я даже не думала - в детстве не думаешь о таких вещах, в детстве вообще мало задумываешься, больше живешь в красках, эмоциях, переживаниях - я чувствовала, что это так.

А сегодня мы уже там вверху, на этой ступени. Вопреки своим желаниям мы опять подвинули старшее поколение, подвинулись сами и дали место новому поколению. Так движется человечество уже веками, утверждая негласно вечную ценность продолжения жизни и нехитрый её смысл.

Старший брат мой, он почти мне родной брат, он сын моей тёти, маминой сестры. Так получилось, что и я, и он были единственными детьми в своих семьях - у нас не было родных братьев или сестёр. Но с самого раннего детства - мне тогда было всего два года - привозили нас родители в далёкую северную деревню в Вологодской области, где мы вместе под присмотром бабушки, тогда ещё молодой и сильной, а первые годы был жив дедушка, проводили все лета напролет.

Как наполнены были эти лета не передать словами - как и положено детям мы впитывали все впечатления, хранили их долгие зимы и весь год писали друг другу письма.

До сих пор мы ездим в нашу деревню, теперь уже из разных стран и концов света, до сих пор трогает душу скромная северная природа, тихие прохладные летние вечера, когда по полям стелется туман, и после того, как отключится гудение последней ночной дойки на летнем комплексе в поле, и проедет по большой дороге в посёлок пазик с доярками, наступает настоящая тишина - отчаянный, не прерывающийся стрекот кузнечиков только подчеркивает и усиливает её.

Всё на своих местах - тропинка в старенькую баню по-черному с закопчёным окошком, по углу трещинка покрытая светло-коричневой замазкой, поленница, на которой обняв себя хвостом, не обращая на нас внимания, пристально всматривается в тронутую вечерней росой траву, сидит бабушкина очередная любимица.
Окна в доме уже завешаны - баушка рано ложится спать. Кажется, что вместе с ней лег спать весь дом, теплом, тишиной и спокойствием веет от него. На столбик забора присела слепая сова. Смотрит на нас невидящим взглядом, поворачивает как на шарнирах круглую голову. Кошка лениво отворачивается - она знает, эта птица не для неё.

Пять полувековых берез по краю замерли, не дышат, не шелохнется ни один листочек. Делят чёрную постель две вечные подруги - молодые морковка со свеклой, дремлют в свежепрополотой грядке не успевшие еще войти в полногрудый осенний сок тоненькие девичьи стебельки капусты, важно тянется вверх пушистый молодой укроп - ему такие теплые влажные вечера только в радость. Силятся разглядеть что-либо сквозь муть полупрозрачной парниковой пленки завязи помидора, прижимают к дверям свои огромные колючие листья бабушкины детки - огурцы. И всё так мирно, покойно, хорошо. Нет другого мира, нет другой жизни, нам там всегда по десять лет. Мы сидим на скамейке, молчим, каждый в мыслях давно уже в прошлом...

Из города приехали молодые, веселые родители. Завтра все будем играть в бадминтон, или в тарелку, или нет, завтра суббота - мы с Серёжей идем на станцию в сельпо стоять очередь за хлебом, мамы, приехавшие в отпуск из города, моют в доме, баушка топит баню. Баню она намывает и укутывает - после того, как вышел весь едкий дым, она закрывает трубу и все двери - греет. В баню пойдет первым мой папа - первому всегда тяжелее - от красных углей можно угореть, потом наши мамы с нами по очереди, замыкает поход в баню баушка - она моется долго, открывает двери, ей жарко, боится, что использует всю воду, долго одевается на передбане, сама прибирает и закрывает на ночь баню.
Чистые, раскрасневшиеся и усталые мы все по очереди в несколько заходов пьем чай.

Утром в воскресенье просыпаемся последними: все давно на ногах - баушка уже достает первые пироги - посыпушки, закладывает в печь сырой рыбник и два с луком и яйцом.  Готовые пироги из печи разложены по всему столу на полотенцах, баушка последний раз обмазывает их маслом страшным и загадочным для нас настоящим птичьим крылышком, специально изготовленным для этого. Мы скорее смотрим, считаем, сколько в этот раз ягодников и с какими ягодами! А какой запах стоит в залитой солнцем чистой со старинными домоткаными половиками избе!

Открыто окно - выставлена одна рама, окно предусмотрительно прикрыто рамкой с натянутой марлей от комаров. В марле почему-то всегда каждый год в разном месте дырочка, её бабушка всегда аккуратно залипает ваткой. Нам строго-настрого запрещено тыкать пальцами в марлю - она должны быть чистой, да и марля - дефицит, её привозят из города.

Под ногами у баушки, чуя рыбник и скорый вкусный завтрак, вьются две кошки, баушка ворчит на них: "Эх, вы, авошные!" ("жадные" на баушкином языке), легонько отпинывая их с дороги. С двумя запотевшими ведрами колодезной воды, задевая ведром о дверь, расплескивая вкусную ледяную воду, заходит мой молодой и красивый папа - сейчас его нет в живых уже больше десяти лет. Моя мама - любительница самовара - уже раздувает угли в трубаке. Сережина мама, быстрая, проворная, в красивом белом в красный горох сарафане торопится накрывает на стол. Боже мой, разве бывает так светло на душе. Разве бывает такая радость. Теперь, только теперь я знаю, я понимаю, что такое счастье.

Это счастье наше от того сильнее, что не поделено, а умножено на два - оно наше навсегда. Не важно сколько нам лет, как складываются наши жизни, мы как два дерева с одним корнем - скрипим, тянемся вверх не смотря на погоду, на метели и дожди, ростим свои веточки, сынов и дочек, тянем их к солнцу. Но силы мы оба черпаем всегда там, в том детстве, возвращаемся всегда в ту нашу деревню, лечим душу в том далеком счастье.

Набегает туча, все не сговариваясь выбегают на улицу - собирать в копны подсохшее сено. Тут не делят на маленьких и больших -  тут мы все вместе - с граблями "увиваем" сено с края, быстро-быстро закручиваем его в копёшки, баушка бежит уже со старыми клеёнками из сеновала - мы накрываем ими копны, прижимаем сверху батогами. А дождь уже во всю хлещет, и мокрые, совершенно обезумевшие от всеобщего возбуждения мы несемся, поскальзываемся на сырых мостках в дом.
В доме баушка почтительно накрывает зеркало и самовар чистыми полотенцами, и снова рассказывает нам, как было дело, залетела молния прямо в один дом, потому что всё яркое молнию притягивает. Мы, завороженные, сидим тихо, вздрагивая от страшных раскатов грома над самой крышей. Никто в грозу не шутит, слишком много страшного видели люди в деревне от грозы.

Но стихает буря, и теперь зарядит серенький дождь - нам разрешено выйти на улицу - мы забираемся на скамейку, стоим вжавшись в занозистую серую стену сеновала и смотрим на дождь перед нами, вытягиваем руку, ловим капли. Где-то на сарае, воспользовавшись затишьем, со скрежетом когтей по дереву взлетает по стене под крышу дома мокрая кошка.

Около дверей террасы стоят на улице родители - воздух такой свежий. Идет дождь.

Старшему брату моему сегодня исполнилось сорок, а на самом деле нам всегда по десять. И пусть будет так всегда.





Copyright © 2014 by Olga Johannesson

The art of making good coffee

Dogs barking, chasing each other, kids chasing dogs, chasing each other, laughter: high pitched, childish, crackling, elderly. Single shrieks, a distant cry of a toddler, a mother hurrying across the lawn. Couples talking with other couples, husbands barbecuing hamburgers and sausages, sipping from sweating in the sun cans of Miller light, unnecessary, unhurried manly talk. Folding chairs, white plastic tables, blankets thrown everywhere as motley pools on the green grass, transparent air, sunlight of a usual spring midday.

She was sitting on the ground, reading a book, shoulders wrapped in a dark brown plaid; she was leaning on a veteran oak, almost varnishing on the background of its rugged bark, unwelcomely pressing its flesh into her shoulder.

He was drinking beer, casually talking to one of the barbecuing guys.

A couple of dozens of humming people between them.

Suddenly she felt he was talking to her, eyes froze on the page. She did not have to look at him to know that. She felt he was there and he was talking to her. Clearly, he was talking to her.
The reality froze, she thought, as they did it in the movies sometimes, when one layer lost its colours and sounds, being still and silent, half seen through, making a plain background for the other plane. He was looking at her.
She knew that. She slowly put up the eyes and looked back at him.

Silence.

"Hi", he said, eyes smiling.
They had hardly met before, probably, once or twice at some party, she searched memory for his name.
"Steve", he said.
"Hi, Steve", she smiled back.
Someone came up to him, he turned his back on her, she tried to concentrate on reading again.
"Hey, it´s not polite, eh? I am still here",  his voice didn´t let her read.
She looked up, puzzled, as he was still talking to the same person, still with his back to her.
She chuckled, eyes down.
They never came to each other at that early spring picnic party, none of them really needed that.

A large Ford was leaving the parking space, crushing gravel by its massive wheels and taking the last people from the place. She came out to the parking lot, talking on the phone, heading to her car.
He was there, leaning on the ugly bulky bumper of his Chrysler Ram, waiting for her.
She paused for a moment, finishing the talk, staring at him with a question in the eyes.

"Come", she read the order in his eyes.
She obeyed and walked to him with every step wresting, forcing gravel to moan under her feet. Hypnotized, she could not divert her eyes from his, he pulled her, dragged her to him. She submitted.
Inches apart, their eyes locked, nothing was around them: no space, no time, no sounds, no colours. One heartbeat for two was hitting the ears, crashing their lives with every beat, their present and future, erasing their past. They looked into each other´s souls and saw abyss. They saw the end.

Deprived of all her will, a small girl yet again, she raised herself on the tiptoes, her nose genlty brushed his unshaven cheek and froze, afraid to breathe, her cheek hardly touching his, still balancing on the tiptoes. A tiny trace of aftershave, clean cotton collar, his body... Slowly, slowly, as an animal escaping the beast of prey, eyes closed, she started to breathe. She read him all, tall and strong, mocking and ironic, strong and ... suddenly weak. She opened the eyes, startled by the discovery.
"Yes", he proved, eyes closed. He was breathing her lavender skin, her fresh bitter hair, her freedom, her life. Bound to each other so strong, they didn´t need to touch.

They both heard the low sound of a string breaking, long and thick sound filling the air.
"Violin", she thought.
"No, guitar", he answered.
She gently and slowly, as if afraid to scare the birds up, moved her face against his unshaven cheek, until their lips met for a second, the sensation of knowing each other, of sudden closeness, of inevitability ahead got so strong that she recoiled, and another, higher string broke in the air.

She looked up at him, asking, begging, searching for the answer in the depth of his eyes.
He cradled her face into his hands, warm and pacifying, and gently kissed her on the lips: "everything will be fine".
She startled by the first words said out loud. Unable to believe what she was doing, she turned away from him. As she made every step away, three strings broke one by one, sounds growing higher, maddening by their unknown origin, filling the air around them. Gravel shrieked, wailed and howled under her steps, the wind suddenly started to torture the crowns of the trees, spring disappeared: she walked away, never turning back, leaving him behind in a starting blizzard.

Three steps to the car, one, two, three, I am free; cracking sound of the lock, bones broke; she was in. The door slammed, the last string ruthlessly torn, screaming desperately into the growing wind. She started the car, pulled out, mercilessly mincing the gravel with the tires.

He heard that last string breaking, pointing up the wailing, roaring cacophony of the tempest. He did not move. Did not look at her car. He was watching the gravel.

Automatically, shielding herself from the storm, she turned on the wipers, washing off, erasing his face. One mile, two, the turn to the highway. The sun was shining. In groceries´ she had to buy butter, milk, coffee and Cheerios for the kids.

It was warm, the birds were singing, nothing changed in the mild and sunny weather of that early spring day. Only, when he finally stood up from his silence, the flock of the birds startled from the forest, alarmed, into the sky.

----
In the kitchen she made coffee for both her husband and herself. She was never good at making coffee, but that time she made her coffee right. So she thought.



Copyright © 2014 by Olga Johannesson

"The mountains where you have not been yet..."

One Russian poet, actor, singer and song-writer  asked a question in one of his songs: "What is better than the mountains?" and answered: "The mountains where you haven't been yet". The song being so well-known, the lyrics haven't struck me until now when I actually started to go to the mountains.
Every week I climb one mountain with a group of people in a small icy island in the North Atlantic, the mountain can be small and gentle or high and steep, sometimes we enjoy good weather, but often we are in a blinding blizzard. No matter how different the walks are, the end point is always the same - it is breathtaking, magnificent and worth going.
Walking gives you all the time in the world to go down to your thoughts, here I tried to jot down some of them. On mountains.

on the photo: Kerhólakambur on the 22nd of February 2014

Early Sunday morning is difficult enough: alarm-clock sharply cuts through the consciousness, you open the eyes - the time has come - you are about to be born. Mercilessly. Irreversibly. By that very moment I am dissolved completely in the agonizing empathy of the pure and innate emotion of a new born, halting with all my civilized nature a deep animal howl. Steps are feeble and shaky, sight is impaired by a blinding light of a sudden bathroom light-bulb, cold is wrapping limbs, stomach gets in a knot with a realization of inevitability of the following events; a splash of cold water in the face - there, I am ready to burst out crying, the world has to hear my voice and it suddenly gets easier.
Reviving gulps of coffee evoke the primate memory of a mother´s pacifying breasts - life gradually gets its true colours. Birth is finished, life (a mountain) waits ahead.
(setja te á brúsa og fara á fjöll...)

It is not by chance that I employed a metaphor of life here - to me climbing a mountain is similar to a living a life in a miniature: half of the way you struggle to get up, lose all your strength, leave aspirations behind, forget why you had to do that, get exhausted, and then, before you know, after a small glimpse of joy, you suddenly start to slide over the hill so fast you never believe you had been there. Sounds familiar? Yeah, and it´s called "a mountain".

A mountain itself is a powerful positive concept for many things in our life, primarily something difficult, demanding (whether an experience, relationship, or work) but, eventually, worth going through. The proof to this is numerous poems, songs, quotations, images and metaphors in all creative art, both verbal and non-verbal.

The great book of the mankind utilized this image at best - all the meaningful episodes happen closer to God, therefore, on the mountain. Among those are: The Mount Sinai, where Moses received the gift of Law, the Ten Commandments; Moses and Elijah encounter God on the mountain top in the Old Testament. In the New Testament Jesus appoints His twelve disciples on the mountain, delivers His sermon on Beatitudes in the Sermon on the Mount, there happen His final discourse and Transfiguration - some of what I remember.
In the Quran mountains are portrayed as stabilizers, as fixers of the earthly life: "Have We not made the earth as a wide expanse, And the mountains as pegs?". And lets not forget the powerful Four Sacred Mountains of Buddhism (Taoism). It is just obvious that such a meaningful and distinct landmark could not simply been overlooked by a man.

The religious connotations of the mountains being so strong, even in the twenties century literature one of my favourite writers - Aldous Huxley - endows mountains with a sacred meaning: "My father considered the walk among the mountains as the equivalent to the churchgoing" - which we all, after all do, together on a good Sunday morning.

Besides divine, there is a lot of earthly and insignificant matters, of course. Like the life itself, a walk up the mountain is overly romanticized, mostly by the highly metaphoric, hence poetic nature of the latter. For many people the attraction components are the ones which comprise the life yet again:

Nature: The only thing you actually watch most of the time is the exact distance between the feet and butt of the person who walks in front of you. The direction of the stare is most often dictated by the weather conditions (unless there´s something specifically interesting to look at): the better the weather the higher the stare is fixed, which also gives a possibility to employ the side vision and actually to see some natural beauties (snow) on a good day. But mostly, as I said, you just look down into the footsteps of the front person.

Fun: Most of the walk is difficult in this or that way: if it´s not the blizzard which gets behind the eyelids and hits the face (must get the seal fat next time I am in the ocean), it can be the path itself - going straight up or sloping abruptly down. There can be a lot of tricky ice under the fresh snow or sharp lava pieces, which heighten the chances of twisting the old joints; it can be small round stones, which primary purpose of being is only to take you downhill with a German motorbahn speed. It can be anything. It can be anything unexpected.

People: As in real life there are people around you - coworkers, neighbours, acquaintances, maybe friends and relatives, all walking with you - same time, same path, same destination. Mostly we walk silently with our thoughts. Once I imagined, what if we were thinking out loud, or if there was a person who could read our thoughts, how soon that person would go crazy? We all carry our burdens with us, everywhere, every time. And we take them with us up the mountain. Exactly as in the real life, most of the time each of us is alone there, and what is more difficult, alone with oneself.

Purpose: Often I was thinking why do we go there? Apart that it is a good physical exercise (still, running on a good day is much nicer, my moderately handsome husband says), it is (at least to me) a rather difficult task to complete every weekend. Edmund Hillary answered: "Because it is there". Gunnlaugur Júlíusson said: "Because I can". Why do we live then? What´s the purpose of life? "42"? No, wait, isn´t it "52" now?

Excitement: If someone thinks that going up the mountain is only about excitement, fun and new impressions, you are as far from the truth as you can be - climbing the mountain, even the smallest mountain is actually hard work with a varying degree of difficulty, but always work. But the result is always rewarding. The harder it takes, the more fulfilling it gets, which makes it an exact illustration to my favourite proverb: "nothing in this life which is worth having comes easy" (remember an analogy with life?).

In this respect a question "why are you climbing the mountains?" is as absurd as "why do you live?" - because it is small life. But unlike the real life, here every time you get to experience a strong feeling of completion, yet another test being passed. And what makes it much more valuable - it is a victory over something so grandeur and impressive, so meaningful and potent in the whole history of the mankind, that it becomes close to a cleansing experience.

And me - a woman from a faraway country - for the last years I have been trying to make peace, if not friends, with this strong, cold and independent Iceland. And every time I take one of your mountains, I get closer to you despite that you seem not to care. After first ten you looked at me with interest, I know. We all carry our lunch in the bag pack and coffee in the flask, we all go up for our different reasons, but on a good Sunday morning we are all united by a small victory, most important on ourselves.

At the end of the day, as William Blake said: "Great things are done when men and mountains meet; This is not done by jostling in the street".

So, it´s life. It hard and wonderful. Suck it up.

Сага о бесценном хлебе.

Несколько лет назад мне в руки попалась небольшая книжка Халлдора Лакснесса, о которой я раньше не слышала, более того, даже никогда не видела в русском переводе. Надо сказать, единственного исландского нобелевского лауреата по литературе переводили не много, а теперь, в наше время, и совсем российские издательства незаслуженно его забыли. Книга была размером всего в несколько страниц, с хорошими иллюстрациями, и настолько меня поразила своей простой и очевидной житейской мудростью, что, признаюсь, произвела на меня неизгладимое впечатление.

Прошло время. Часто случается так, что некоторые вещи покидают нас, забываются, стираются новыми впечатлениями, откладываются на дальние полки сознания и пылятся там, пока не придет их время. Так произошло и с этим проведением, до тех пор, пока я не оказалась в тех самых местах, описываемых Лакснессом - именно около той самой церкви в долине Мосфелль.

Эта книга - простая философия доброй жизни - небольшая, практически библейская притча, оставляет неизгладимый след в душе и делает жизнь немного понятнее и светлее. Переводов этого произведения на русский язык, насколько мне известно, не существует, как не существует и перевода более крупного произведения ("Приходские хроники" исл. Innansveitarkróníka), куда изначально по замыслу автора входила эта история. 

В переводе на английский язык переводчик Магнус Магнуссон немного изменил заголовок, сделав его аллюзивным к библейскому тексту: "The Bread of Life" (Хлеб жизни (Иоанн 6:35) что, на мой взгляд, представляет собой интересный стилистический прием, ведь в целом, произведение это имеет глубоко христианский смысл. Очевидно, что Лакснесс и сам придавал такой смысл произведению - об этом свидетельствует наличие в тексте цитат из Библии, и, собственно, сама тематика рассказа, и поэтому такой перевод заголовка не противоречит смыслу, более того, как бы выносит на поверхность скрытый авторский художественный замысел, являясь при этом явной находкой переводчика. Однако, в своем переводе я постаралась сохранить авторский заголовок (исл. Sagan af brauðinu dýru).

Остается также неизвестным, происходили ли описываемые в книге события на самом деле. В тексте произведения Лакснесс дает прямую ссылку на еженедельник "Век" (исл. Öldin) при этом указывает и число, и год издания (29 июня 1888 года). Еженедельник такой действительно существует в Исландии, но в указанный год не издавался.    

Хочется также отметить некоторую культурологическую специфику текста. Дело в том, что в произведении описывается способ приготовления хлеба отличный от традиционного общепринятого: в Исландии при практически отсутсвии лесов и древесины хлеб не выпекали традиционно на огне, а "томили" днями в так называемых горячих источниках, песках или жидкой глине, в местах, где горячие источники приближались или выходили на поверхность земли. Хлеб помещали в горшок, который ставили в горячую землю, песок или прямо в кипящую воду и оставляли на несколько дней. Через несколько дней хлеб забирали, заменяя его место в горшке новым тестом. Конечно, хлеб так больше не пекут. Вот такая интересная Исландия.  

современная церковь в долине Моссвель

Халлдор Лакснесс.
Сага о бесценном хлебе. 

Моя церковь была в Мосфелле, в долине Мосфелльсдалур. Но та именно церковь, в которую я ходил, была снесена в 1888 году, согласно новому закону, по которому все небольшие церкви, заброшенные церкви, молитвенные дома, часовни и всякого рода подобные сооружения малочисленных приходов подлежали снесению и последующему замещению большими церквями в укрупнённых приходах.

Двадцать девятого июля того самого года, когда была снесена старая церковь в Мосфелле, в еженедельной газете "Век" появилась небольшая статья под заголовком "Бесценный хлеб". Каждый, кому не лень разбирать старые подписки газет, может прийти в библиотеку и найти там эту историю:

Не так давно двадцатилетняя девушка по имени Гудрун Йоунсдоттир заблудилась на болотах и провела там три дня. Болотистая местность была расположена на высокогорье долины Мосфелльсдалур, куда её послали забрать хлеб. Гудрун, служанку в доме приходского священника церкви в Мосфелле (хотя, конечно, сейчас священника, как такового, там нет, так как церковь была снесена) послали забрать трехкилограммовый хлеб, который пекся в горшке в горячих источниках на приходской земле к югу от реки. Приготовления хлеба в горячей глине в тех местах было привычным делом. Как обычно, при себе девушка имела деревянный короб, в котором лежало сырое ржаное тесто, который она должна была положить в горшок на место готового хлеба.

высокогорные болота в долине Мосфелльсдалур

Не смотря на то, что в тот весенний вечер погода  была ясная, внезапно спустился плотный туман. Когда девушка переложила тесто на место готового хлеба и направилась по обыкновению обратно в дом священника с готовым хлебом в коробе, она заблудилась в тумане, хотя и проделывала этот путь уже добрую сотню раз. Вместо того, чтобы идти на север, куда она должна была направиться, она пошла прямо на юг, и оказалась в незнакомой местности в болотистой равнине, зажатой между двух гор. Она держала путь вдоль ручьев, следуя всегда против их течения, пока не достигла обширных и безлюдных болотистых равнин Мосфелльсдалура. Болота принадлежали церкви и в летнее время использовались многими прихожанами как пастбища, но постоянно там никто не жил.

Долгое время девушка думала, что идет правильной дорогой домой, в дом священника в Мосфелль; она была почти уверена, что видит знакомую местность. Но когда она поняла, что проходит те места, где она уже была - тот же валун, та же излучина ручья, та же кочка травы, тогда она забеспокоилась. Короче говоря, всю ночь она бродила по равнине далеко от населенной местности.  

Как раз в то время, когда развивались события, описанные в вышеупомянутой статье в "Веке", в Мосфелле сносили старую церковь. Плотники пришли рано утром, закипела работа, жена пастора к тому времени уже покинула приход, и сам пастор готовился к отъезду, и, казалось, что никто даже не заметил, что хлеба не было. Когда обнаружилось, что девушки тоже нет, никто и не подумал, что она могла быть на болотах. Сначала было высказано предположение, что, возможно, она направилась навестить родственников, проживающих в нижней части равнины. Однако опрос родственников показал, что это было не так. И, так как туман в равнине так и не рассеялся, стало очевидно, что девушка, должно быть, заблудилась. На третий день группа людей отправилась на поиски девушки. На утро четвертого дня они обнаружили её следы на небольшом отрезке земли на каменистой местности высокогорья, и около полудня у так называемого Хенгафелля нашли и саму девушку спящей на небольшом холме, укрытым по сторонам вереском. На небольшом участке земли недалеко от себя она нацарапала пальцем свои инициалы "Г.Й.", а некоторые утверждают, что рядом присутствовала и часть её завещания.

К тому времени, когда девушку нашли, туман начал понемногу рассеиваться. Два фермера, её соседа и друга, наткнулись на спящую девушку на небольшой возвышенности, одной рукой она крепко прижимала к себе короб с хлебом.  Когда мужчинам удалось её разбудить, она не узнала их, вскочила на ноги, закричала и побежала, что было силы, прижимая к груди короб. Рассудок её был настолько слаб, что ей показалось, что она никогда не видела своих друзей раньше, более того, она была убеждена, что это были бандиты и воры, намеревающиеся её убить и отобрать у неё хлеб. Когда же они в конце-концов догнали и поймали её, она вцепилась в них как дикая кошка, с силой, которая никак не стала меньше за три дня и три ночи, проведенные на болотах. Здесь следует отметить, что Гудрун Йоунсдоттир по силе могла дать фору любому мужчине в Мосфелльсдалуре, и в тот день она дважды одерживала верх над ними, пока как им всё-таки не удалось скрутить её. После этого они отвели плачущую девушку с высокогорной пустоши Мосфелльсдалура в Брингур, крайней ферме у болот. Туман к тому времени начал рассеиваться, но небо всё ещё было серым.

Девушка отказалась отвечать на какие-либо вопросы о том, что произошло. Также она отказалась от какой-либо пищи, заявив, что у неё было достаточно дождевой воды, которую она три дня и три ночи пила из неровностей камней на болотах, и теперь ни в чем не нуждалась.      

К тому времени как они добрались до границы болотистого высокогорья, солнце уже ярко освещало всю местность до самого моря. Девушка начала узнавать мужчин, которые её сопровождали и наконец поняла, что это были её соседи. После трех дней и ночей проведенных в промозглом тумане она вымокла до нитки и потеряла туфли и чулки. Но хлеб, за которым её послали, лежал нетронутым в коробе.

Вот это и была вкратце та самая статья, которая была опубликована в еженедельнике "Век" за четырнадцать лет до того как появился на свет ваш покорный слуга. Я знаю, что эта история была напечатана также и в других изданиях того времени, так что вышеупомянутый хлеб стал известен по всей Исландии и даже далеко за её пределами.

Случилось так, что автор знал эту женщину лично. В то время автор жил в Мосфелльсдалуре, возил молоко на рынок в Рейкьявик и по воскресным дням старался лучше всех петь в церковном хоре. В то время Гудрун Йоунстдоттир была уже пожилой женщиной.
Однажды, когда мне представилась такая возможность я задал ей несколько вопросов: "Вы испугались, Гудрун, когда поняли, что можете провести остаток дней своих на высокогорье Мосфелля?"
Женщина отвечала: "Разве не об этом говорит старый пастор Йоханн в своих проповедях - что нечестивый скитается за куском хлеба повсюду?**
Я заблудилась в тумане в долине в среду вечером - пошла на юг вместо того, чтобы идти на север, а потом повернула на восток, вместо того, чтобы идти на запад."

"И на вас не находило отчаянье?" спросил я.

"Да что ты!" произнесла женщина. "Больше всего я боялась, что я не поспею на вечернюю воскресную службу в церкви в Мосфелле"

"И вы успели?" спросил я.
"Нет," ответила женщина. "Никто не пришел на ту службу, ни живые ни мёртвые. Знаешь ведь, церковь в Мосфелле как раз начали разбирать в тот день, когда я потерялась."

"Вы совсем не боялись?"
"А чего мне было боятся? Вообще-то ничего там такого не было, чего можно было бы бояться. Темноты уже не было, по-крайней мере не в разгар лета. В первую ночь я немного замерзла, потому что промокла до нитки. Но на следующий день согрелась и посмеялась сама над собой как я ходила кругами. В ту ночь я подумала, что теряю рассудок. Но с восходом солнца на следующее утро лучик света на мгновение прорезал туман. А  я опять ходила кругами и на следующий день. Такой недотёпы я ещё не видывала!".

"О чем вы думали?" спросил я.
"А ты думаешь о чем такая недотёпа может думать? Она только думала о том, какая она всё-таки недотёпа, а больше ни о чем."

Следующий вопрос: "Правда, что вы составили там в тумане свое завещание?"
"Так у меня не много чего оставлять," сказала Гудрун Йоунсдоттир. " У меня всего-то было три ягненка и всё. Ну, в первый день я решила, что, если не опозорю себя перед Богом и людьми, погибнув на болотах в разгар лета, то отдам одного ягненка церкви в Мосфелле."

"А вы думаете, что это могло вам помочь?" спросил я.
"Помочь? Да совсем ничем это не помогло! Понятное дело, что в церкви в Мосфелле не такие дураки, чтобы возится со мною из-за ягненка. На следующую ночь я решила отдать церкви и второго ягненка, ни прося ничего в замен, даже свою жизнь. После этого я вроде как начала понимать, что возможно совсем домой не попаду, и как бы тогда святая церковь поняла, что я отдала им ягнят? И если ничего в записях бы не осталось, а я так и не добралась бы до дома, кому бы достались бедняжки? У меня нет родных. Так вот в последнюю ночь мне пришло в голову написать пальцем на земле "Мои ягнята принадлежат церкви в Мосфелле". И дальше первые буквы моего имени - "Г.Й." После этого я забралась на небольшой холмик, покрытый мхом и вереском и почувствовала себя очень счастливой, потому что я только что отдала всех моих ягнят, даже записала это, и ничего не просила в замен. Я была рада, что церковь в Мосфелле получит моих благословенных ягнят, так как это всегда была и будет моей церковью. И после этого я заснула."  

Потом я спросил её почему она вскочила и бросилась бежать, когда пришли люди и разбудили её.
"Ааа... я так сладко спала," ответила женщина. "Никогда ещё в жизни я так сладко не спала, как будто бы умерла и была ни в мире ни в этом, ни в ином, мой дорогой. Совсем они никакого мне одолжения не сделали, разбудив меня снова."

"Правда ли что вы боролись с двумя своими добрыми друзьями, когда они в конце-концов вас нашли и хотели отвести вас домой?"
"Скажу я так, я как бы не в себе была, когда проснулась," - ответила женщина. "Я этих бедолаг вообще не узнала. Слышала, говорили, что я просто налетела на них и сбила с ног. Они кончено же это лучше меня помнят, бедные. А ты где это услышал, мой дорогой? Кто это распускает язык о таких происшествиях перед детьми?"

"И вы не взяли у них ни кофе, ни кусочка хлеба? Я об этом тоже слышал."
"Вот ещё!"
"Неужели к тому времени вам совсем не хотелось есть"
"Человеку не нужно всё время есть," сказала женщина. "Это плохая привычка".

Наконец я спросил её о том, что многие люди считали самым странным во всей этой истории: почему всё это время пока она плутала, она так и не притронулась к большому куску хлеба, который прижимала к себе всё это время долгих своих скитаний по горам и долинам? Такой кусок хлеба, весом почти три килограмма, позволил бы любому продержаться целую неделю, а то и две или больше, если есть его маленькими порциями.

Женщина просто онемела от такого абсурдного предположения, которое могло прийти на ум желторотому юнцу. Она даже разозлилась.
"Нельзя же есть то, что тебе доверили, мальчик! Никогда! Ни при каких обстоятельствах!"

"Разве вам было всё равно будете вы живы или погибните, разве вы думали только о хлебе?" спросил я.
"Если тебе что-то доверили, тебе же верят," отвечала женщина.
"Нужно ли быть таким уж верным своему господину?"
Женщина отвечала, "Человек не должен держать ответ ни перед кем, кроме самого себя"

"И всё таки, разве вы не радовались, когда снова увидели солнце, и поняли, что вы всё ещё живы, Гудрун?"
 Женщина ответила, что конечно она была рада, что ей было отпущено ещё жизни, но и также была благодарна за возможность уйти из неё.
"Моя прабабушка очень тяжело умирала," сказала она. "В конце-концов пришлось надеть ей на голову горшок, в те дни так делали, когда так случалось."

Но вскоре они нашли дорогу обратно, достигли края болот, туман рассеялся, и вновь перед ними появился мир полный разнообразия и солнечного света.
Я сказал, что это всё так сногсшибательно, но, боюсь, она не поняла этого слова. Пока туман рассеивался, сказала она, ей долго не удавалось понять, где она, и что же вообще она делала там, идя по болотам с двумя парнями? Внезапно вышло солнце. Туман расселся. Первое, что узнала девушка, было небо. Когда она увидела вдалеке море, то поняла где находится. Потом она увидела свою родную долину Мосфелльсдалур, уютно раскинувшуюся перед ней в низине. И, наконец, она узнала лица двух мужчин, которые сопровождали её. "А потом, первое, что пришло мне в голову," сказала женщина, "было то, что я захотела кофе".

старая церковь в Мосфелле (около 1881 года)

Ваш покорный слуга с тех пор часто вспоминал о той истории и о хлебе, который почел бы за честь иметь любой человек.

"А что стало с тем хлебом?" спросил я.
 "Ой, ну я даже не помню," отвечала Гудрун Йоунсдоттир, служанка в доме викария, а ныне пожилая женщина с бледным лицом. "Наверное лошадям отдали. Они стояли на дворе голодные и беспокойные, ждали пока их нагрузят древесиной, оставшейся от церкви в Мосфелле."


** Книга Иова 15:20-35

Copyright © 2014 by Olga Johannesson

Саги об Исландцах. Свейн.

source of photo

Свет погас в понедельник. Неожиданно, раз и всё померкло, как будто на Свейна сверху упало огромное плотное тёмное одеяло. Показалось, что вроде бы даже стало как-то теплее. Как в детстве, перед сном, плотная пуховая чернота внезапно обволокла его. Словно стряхивая это темное наваждение, Свейн закрыл и снова открыл глаза, но тьма не пропала, стала, правда, немного тоньше, посерела, обозначились узкие полоски лунного света, пробивающегося под дверь, стало различимо видно очертание окна. 

В этих краях отключение света было нередко - сильные ветра, подземные толчки, камнепады, оползни, всё это приводило к обрыву проводов, гас свет, пропадала телефонная связь, люди, и так не избалованные близостью к цивилизации, оказывались совсем отрезаны от окружающего мира. К счастью, обычно длилось это не долго, не больше пары часов. В сарае где-то был запасной генератор, но отец включал его один или два раза за всю жизнь, и Свейн толком не знал как к нему подступиться, да и лень было. 

Отца давно не было в живых - он погиб в горах, когда Свейну было десять лет. Братьев и сестёр у него тоже не было. Так и жили они с матерью всё это время в Гуннарстадире - маленькой ферме на юге Исландии. 

Смерть отца как бы прошла мимо него. Он читал о том, как люди переживали горе, отчетливо помнил тот день, когда матери сказали, что отца больше нет в живых, помнил первые дни, когда мать просто исчезла, испарилась из этого мира, ничего не замечала, ни с кем не разговаривала, нечего не ела, даже его, Свейна, словно не видела. Он помнил первые месяцы, когда он просыпался ночью и слышал сквозь тонкую фанерную стену сдавленные рыдания матери, видел утром на кухне её красные глаза и опухшее лицо. Для него это всё называлось горе, но сам он своего личного горя так и не почувствовал, не пережил и не понял. 

В школе, первые месяцы после смерти отца, все, особенно учителя, относились к нему с большим участием, как бы оберегали его, лишний раз обходили стороной, старались не огорчать, даже плохих оценок не ставили. Это только удивляло Свейна, но потом всё прошло, забылось, жизнь вернулась на круги своя, просто отца больше в ней не было.

Конечно, он скучал по отцу, но это было сродни поломки любимой игрушки, или пропажи любимого ягненка, как будто что-то потерялось - было, а теперь нет. Свейн с отцом никогда не были близки, отец всё время работал в стойле, с овцами, на тракторе в поле, выпивал с друзьями, и Свейн жил как бы рядом с ним, вёл свою незамысловатую мальчишечью жизнь как бы параллельно отцовской. И когда отец пропал, то для Свейна, в его маленькой короткой жизни, больших заметных изменений не произошло. Так, горе обошло Свейна стороной. 

Мать пережила своего мужа на тридцать лет - почти всю свою жизнь Свейн жил один с матерью. Мать умерла месяц назад, просто, спокойно, утром в своей кровати. Умерла как и жила - достойно и одиноко. Как обычно утром он зашел к ней в комнату поздороваться - она уже долгое время не вставала - ранняя смерть отца, заботы о ферме, неженская тяжелая работа быстро высушили маленькую, сильную и волевую женщину. Ей было всего-то чуть за семьдесят, но жизнь, взяв от неё всё что можно, все силы её, всю волю и характер, словно пережевав её, выпив до дна и потеряв к ней интерес, в конце-концов отпустила её - однажды утром бесшумно вышла из её комнаты, закрыв за собой дверь. 

Хальгерда - так звали мать Свейна, была женщиной красивой и умной. Единственная дочь богатого фермера из Кверагерди, она, наперекор своему отцу, вышла замуж за отца Свейна - младшего брата семи сестер с маленькой фермы Гуннарстадир. Ферма была небольшой: всего сто голов овец, некрепкий, старый, плохо изолированный от холода и ветров, дом, полуразвалившийся сарай, да старый ворчливый свёкор - вот и всё, что досталось ей после свадьбы. Сёстры к тому времени уже все вышли замуж и разъехались, отец мужа прожил с ними не долго - к старости он стал выпивать ещё больше. Своенравная и красивая Хальгерда долго не могла привыкнуть к пьянству и беспорядку в доме, и после смерти свёкра, на второй день натерла в доме полы и сама перекрасила все стены, словно стёрла прошлое из жизни и полноправно вступила в свои права хозяйки фермы. 

Муж не возражал. В первый год выяснилось, что он был человеком безвольным, так же, как и оба его родителя, склонным к выпивке, и, через год, когда родился Свейн, пережив неизбежное разочарование в семейной жизни, Хальгерда приняла нелегкое, внутреннее свое собственное решение и вскоре стала известна всей округе как жесткая, решительная и умная хозяйка Гуннарстадира. 

Дела на ферме сразу пошли на поправку, увеличилось поголовье овец, построили два новых загона, начали строительство нового дома, на ферме появились наемные сезонные работники. На мужа, с его нечастыми, но затяжными запоями, Хальгерда смотрела как бы сквозь пальцы - она давно смирилась со своей участью и приняла вещи такими, как они есть. В конце-концов он ей не мешал, в дела фермы не лез, соглашался со всеми её решениями, на правах совладельца подписывал нужные бумаги и даже выполнял большую часть физической работы. 

Свейн рос послушным, тихим ребенком. В школе он особо не выделялся, учился средне, главное, чтобы из школы не выгоняли, но учиться ему не нравилось, в старшие классы он не пошел и с пятнадцати лет стал работать на ферме. Интересов особых у него тоже не было, читать он не любил, да и нечего было читать на ферме, телевизора и компьютера у них не было. Рано утром уходил он в овчарню, днём работал в поле на тракторе, обедал и снова уходил работать, возвращался ближе к ночи, ужинал и ложился спать, проваливался в теплую черную тьму - под одеяло. 

С девушками ему тоже не везло. В школе, когда стали образовываться вокруг первые парочки, ему было не интересно, а потом… Однажды, когда ему было лет шестнадцать, он в первый раз напился на танцах во Флузире, и пьяный в первый раз целовался с какой-то девушкой, а может и женщиной, точно не помнил. На утро он проснулся в амбаре без штанов, голова раскалывалась, муторно и грязно было на душе, а от чего, он толком так и не понял, но после этого случая, к девушкам он старался не подходить. Да и мать, хоть никогда этого вслух не произносила, давала ему понять, что как-то не одобряла его встречи с девушками, то ли ревность в этом была какая, то ли ещё что, но Свейн об этом много не думал - так было даже спокойнее. Это и была его жизнь - работа, еда и теплый, тёмный, долгожданный сон. 

По совету друга с соседней фермы, Рагнара - полной противоположности Свейна - уверенного в себе, большого рыжего громкого парня, отца четверых таких же огненно рыжих сорванцов, после смерти матери Свейн купил в Сельфоссе компьютер, простой ноутбук. Рагнар был его единственным другом. Что влекло их друг у другу было для всех загадкой, но с самого детства, с тех первых месяцев, когда летом в жаркие сенокосные сезоны оставляли их матери вдвоем с одной няней, Свейн и Рагнар, похоже, навсегда связали свои жизни. По-разному сложились их судьбы - Рагнар удачно женился молодым, уже было четыре сына. Дом их был шумный, полный гостей, детей, сезонных работников, собак, кошек, птиц: всё в нем бурлило, кипело, шумело, жизнь била ключом. А Свейн теперь жил один.

Ноутбук он долго осваивал, привыкал к светящимся кнопочкам, яркому экрану, но с этой покупкой жизнь его впервые обрела цвет - робкие, пастельные краски одинокой жизни сорокалетнего фермера с юга Исландии - за первую неделю столько всего нового узнал Свейн, как будто и не жил ещё, и больше не манило его своим теплом, темнотой и защитой надёжное пуховое одеяло, все ночи напролет просиживал он у компьютера - смотрел на мир, читал, путешествовал, учился, впитывал всё, что прошло мимо. 

А в понедельник погас свет.  Вдруг погас мир Свейна, оставив его впервые за всё время после смерти матери один на один со своими мыслями, один на один с самим собой. И понял Свейн, так внезапно, остро и больно ощутил он свое одиночество - полное, бесповоротное, неизменное, обреченное. Он вспомнил мать, нет, не в те последние годы, а в давний летний день, когда ему было лет пять, вспомнил он её, тонкую, невысокую, в простом цветастом хлопковом платье, отчетливо представилось ему как она развешивала бельё на верёвку, как весело и беззаботно играл с ней ветер, подхватывал подол её платья, закидывал в лицо развешанные наволочки, путал, заворачивал простыни в её руках, и как смеялась она, и разговаривала с ветром и с сыном. Как подхватила она его на руки и закружила… Так больно от чего-то вдруг стало Свейну, как-будто кто-то в драке подло ударил его в грудь - сбилось дыхание, похолодели руки. 

Серое окно было уже совсем различимо - глаза привыкли к темноте. За окном нетронутый гладкий белый снег. Кое-где робко пробивались редкими стежками, рассыпанными по белому покрывалу, коричневые ниточки - остатки прошлогодней травы, одинокие и беззащитные. Буран, который, скорее всего и оборвал провода, прекратился также внезапно как и начался. Холодная, далёкая в вечности своей и безучастная к горестям людским луна освещала поля, справа - амбар, рядом с ним - овчарня, левее - гараж, у гаража - трактор, за трактором - опять поля, а вдалеке должны были быть огни фермы Рагнара, то там было пусто - тьма. Значит, у них тоже отключился свет. Было трудно сказать, сколько Свейн просидел без движения. Очнулся от того, что звонил мобильный, Рагнар кричал в трубку:
- Ну что, старик, как ты там? Я гляжу, тоже нет света? Я звонил на станцию в Сельфосс, в этот раз дело плохо, дадут только к середине недели. Тебе надо что? - Рагнар не мог нормально говорить в телефон, он разговаривал так, как-будто пытался докричаться до невидимого собеседника через пространство, чем вызывал постоянные незлые насмешки жены и детей.    
- Да вроде всё нормально, Рагги, спасибо. - Тоска немного отпустила, испугалась громкого жизнеутверждающего Рагнара. 
- Ну, давай, тогда, звони, если что. - Не дожидаясь ответа друг повесил трубку.

Свейн включил компьютер, батареи хватит ещё на три часа, а потом? Он покормил овец, поставил трактор в гараж, есть не хотелось. 
- А потом, а потом будем думать, что будет потом. - скороговоркой произнёс Свейн и снова открыл ноутбук. 
На стартовой странице всплыла реклама - женщины из Украины, России, Белоруссии. Обычно он сразу закрывал такие страницы, опасаясь в равной степени и женщин, и обмана, и компьютерных вирусов но в этот раз вопреки самому себе нажал на улыбающийся квадратик "Елена, 30". 

****
Самолёт садился в московском аэропорту Шереметьево. Закрыты откидные столики, подняты шторки иллюминаторов. Под крылом понеслись домики, поля в снегу и деревья… Много-много деревьев. Свейн никогда не видел столько деревьев -  высокие, упрямые, тянутся вверх  - темно-зелёный колючий ковёр из сосен и елей. Пронеслось под крылом шоссе с медленно движущимися автомобилями. И, вдруг, заторопилась земля, понеслась навстречу Свейну, и самолет бесшумно сел в заснеженной январской Москве. Зазвонили телефоны, ещё договаривала свои обычные слова стюардесса, выруливал самолет, но люди уже торопились на выход, толкаясь в проходе, неуклюже пытаясь достать с полок сумки и чемоданы, заказывали такси, звонили родным и друзьям. Следующий рейс в далёкий северный город со странным названием Сыктывкар через пять часов. Повезло - не надо переезжать в другой аэропорт. Открыли двери самолета, поток людей подхватил Свейна и понес к новой жизни и паспортному контролю. Обратно ему уже дороги не было. 
- Purpose of visit? - не глядя на Свейна сквозь зубы спросил пограничник. 
- Tourism, - опасаясь ещё вопросов быстро ответил Свейн. Его английский был на уровне начальной школы. Всезнающий Рагнар советовал не вдаваться в подробности на границе в России. Да мыслимо ли - он, Свейн, в далёкой, почти экзотической стране. Он, Свейн, который всего один раз был в Рейкьявике, когда нужно было покупать новую деталь к трактору и пришлось ехать с Рагнаром. Он не то что бы не летал на самолёте раньше, он просто никогда раньше не видел самолёта. Он…
- Is Moscow your final destination? - прервал мысли Свейна пограничник. В этот раз он смотрел прямо в лицо Свейну, который, услышав слово final, понял вопрос.
- No, it is Sykty… Syktra… - название далекого города ржавым гвоздем зацепилось во рту и никак не вынималось. Обливаясь потом под теплой исландской курткой, Свейн судорожно вытащил из внутреннего кармана билет на следующий рейс. Пограничник посмотрел на билет, громко щёлкнула печать, и новый паспорт вместе с билетом оказался опять в руках Свейна. Россия. Москва. Елена…


- No! No! No-no-no-no! - полная женщина в дорогой шубе тыкала посадочным талоном в лицо Свейну, по проходу к ним уже торопливо шла стюардесса с приклеенной улыбкой. 
Разговор с женщиной в шубе был короткий - они оба просто не понимали друг друга. Очевидно было только одно - женщина хотела сесть и вела себя так, как-будто бы имела право сидеть на месте 15В, его, Свейна, месте в проходе, на котором уже сидел Свейн, согласно его, Свейна, посадочного талона. Они оба уже минут десять показывали друг другу свои посадочные талоны, на которых было напечатано 15В.

Стюардесса взяла оба талона в руки, перевела взгляд с одного на другой, и вдруг, охнув, перестала улыбаться, испуганно и раздраженно стала что-то быстро объяснять Свейну. Женщина в шубе снова начала кричать и стюардесса, оставив Свейна в беспокойных раздумьях, расталкивая пассажиров, побежала по проходу к кабине пилота. Даже по своему скудному жизненному опыту Свейн знал, что когда стюардесса перестает улыбаться, дело плохо. К счастью, самолет всё ещё был на земле. 

Обратно неулыбчивая стюардесса возвращалась уже в компании с такой же неулыбчивой старшей бортпроводницей: 
- You are in a wrong plane, sir.
“Wrong” is not a good word”,  по-английски подумал Свейн.



****
- Зойка, ты что??? Это какую это ты мою фотографию туда отправила? Ты вообще в своем уме? Меня не надо было вообще-то спросить? - Лена Молчанова, спокойная, точь-в-точь характер по фамилии, её и в классе все десять лет звали Молчанкой-Волчанкой за тихий нрав и колючий черный взгляд, в первый раз в своей спокойной жизни срывалась на крик. - Какое ещё агентство? Какой интернет?? Когда это вообще было? Что полгода назад и забыла уже? Мне что теперь делать?
- Лен, ну ты не волнуйся. - растерявшаяся от такой реакции, Зоя пыталась успокоить подругу. - Ну, приедет, ну, посмотрите друг на друга, он же не у тебя, в конце-концов, будет жить, а в гостинице, не понравится, уедет, и всё, делов-то. Встретишь его завтра...
- Встретишь?? Завтра?? Зоя… ты… ты… - Лена захлебнулась неожиданно подступившими к горлу рыданиями, - Зоя, да как ты могла, что я тебе сделала? А с Андрюшкой что? Куда Андрюшку дену? Что я ему скажу?

Андрюшка драматически развивающегося телефонного диалога не слышал, а к тому времени уже крепко спал. Андрюшка был Ленкиным светом в окошке, единственный её родной человек, двенадцатилетний сын, отличник, футболист. Папы у них не было, точнее он, конечно же был когда-то - Ленкин одноклассник, первая и единственная её любовь. В десятом классе Ленкина мама сказала: “будешь рожать”, а его родители сказали, что в Бауманке большой конкурс. Вот так и разошлись их дороги, особо не соединившись. Папа их быстро забыл, давно уже женился, жил в столице и в их жизни больше не появлялся. Ленка в институт не поступила, работала фитнес-инструктором, здоровый образ жизни стал популярен, тренер она была хороший, было много индивидуальных занятий, гибкий рабочий график, денег хватало - не шиковали, конечно, но и не бедствовали. В общем, жили, не тужили, ни от кого не зависели. И вот теперь это…
- Зой, ты мне скажи теперь по-порядку, - Лена стала немного успокаиваться. - Кто он, откуда, сколько лет, и что, вообще, мне с ним делать?
- Лен, не волнуйся, мне сказали, исландец, где-то сорок, на фотке ничего такой, блондинистый, не старый, я видела фотку, прямо викинг, - хихикнула Зойка, - хочешь тебе пошлю? - Ну вот, - снова затараторила Зойка, услышав всхлип и испугавшись новой волны рыданий, - ты его встреть завтра, рейс из Москвы, вечерний, ну я вроде как пообещала, что ты его встретишь, с Андрюшкой я посижу, довези до гостиницы, по дороге пообщаетесь, ты там сразу смекнешь, что он за человек…
- Пообщаетесь?? - взорвалась снова Лена, - На чём пообщаетесь? На пальцах?? На руках которые или на ногах?? Ты это не предусмотрела?? 
- Лен, ну чё ты, главное, не переживай, он уедет сразу и всё, делов-то…

****
Пассажиры, летевшие этим рейсом, уже не скрывая любопытства, в открытую разглядывали и даму в богатой шубе, и иностранца, и возбужденных бортпроводников. Не смотря на задержку рейса, иностранца было жалко - совершенно ничего не понимая в происходящем, он беспомощно переводил глаза с одной женщины на другую, которые, похоже, уже на всех языках мира пытались ему что-то объяснить, отчаянно жестикулируя, они тыкали ему в лицо посадочными талонами, совали в руки рюкзак и всячески пытались выпроводить из салона. Иностранец явно ничего не понимал, прижимал рюкзак к себе, опасливо поглядывал на злых русских женщин и медленно шёл к выходу, неуклюже задевая то рюкзаком, то коленом сидящих пассажиров. У выхода вторая стюардесса быстро говорила в бортовой телефон. Затем она что-то торопливо сказала человеку в ярко-жёлтом жилете, стоящем по другую сторону от выхода из самолёта. Свейн вышел, дверь в салон за ним захлопнулась, мягко и надежно повернулся замок. 

Перспектива пропасть в незнакомой стране без языка и багажа совсем не радовала Свейна. “Надо было английский учить, дурак” - ругался он на себя не переставая. Так было даже легче - это отвлекало от происходящего. А что происходило Свейн совсем не понимал.

- Ну что, давай, мужик, теперь, давай, run, run! - человек в ярко-жёлтом жилете буквально взял его в охапку, и они побежали по коридорам аэропорта. Рация в руках ярко-жёлтого шипела, кряхтела и визжала, не замолкая ни на минуту, а он на бегу, время от времени что-то в неё отвечал. Пару раз Свейн услышал знакомое слово “Сыктывкар”. Они бежали через взлётно-посадочную полосу прямо к трапу, на котором, с такой же недовольной хрипящей рацией в руках, стояла на пронизывающем ветру девушка с тоже в ярко-жёлтом жилете поверх тёмно-синего пуховика. Девушка взяла измученный посадочный талон Свейна из рук ярко-жёлтого, они быстро что-то сказали друг другу, и Свейн вошел в тёплый светлый салон точно такого же самолёта, какой он только что покинул. Стюардессы молча стояли у входа. Тишина в салоне. Сто пятьдесят давносидящих в душном самолёте пар глаз уставились на Свейна с таким непередаваемым словами выражением недовольства и раздражения, что каждый шаг по проходу давался ему как по пути на Голгофу. У десятого ряда взвизгнул и зарыдал ребёнок. Свейн подумал, всё, сейчас его разорвут.


****
- Ну что, прилетел? - Зойка уже в пятый раз звонила Лене на мобильный. 
- Нет, рейс задержали в Москве.
- Погода что ли?
- Говорят, кто-то самолёты перепутал, ждали пассажира. Знаешь, как в Шереметьево автобусы отъезжают от посадочного сектора к самолётам? Так тут один пассажир встречающим позвонил, рассказал, что кто-то перепутал автобусы, так чуть в Якутию не улетел. Больше часа ждали его. 
- Прикол… Ну ладно, что, волнуешься?
- Да нет, что уж теперь.


В Сыктывкаре была глубокая ночь. После всего пережитого Свейн уже ничего не чувствовал, ни голода, ни холода, ни усталости - он знал, умом понимал, что вот сейчас, еще пара минут и он увидит Елену, ту женщину ради которой он нарушил весь свой надежный порядок, сломал десятилетиями налаженное устройство жизни, женщину, ради которой он подался на край света, и, без языка, без денег, и багажа, чуть не пропал где-то в Сибири, перепутав самолёты. Он даже не волновался, когда самолёт сел, отчаянно тормозя и проскальзывая колесами по полосе, когда попадала с полок ручная кладь, заревел от испуга ребенок в десятом ряду. Он не волновался и совсем не чувствовал ни мороза, ни минус тридцати, когда шёл без шапки в расстегнутой куртке к зданию аэропорта в толпе измученных пассажиров, ничего не чувствовал и ни о чем не думал, пока взгляд его не остановились на маленькой женщине, в коротеньком пуховике, чёрные серьёзные глаза внимательно смотрели из под мохнатого капюшона и надвинутой на брови белой шапочки. Просто эта женщина стояла немного в стороне от всех встречающих, она как бы и не принадлежала к ним, она была вне толпы, вне людей, вне времени и места. Она просто стояла и смотрела. А потом улыбнулась. И он, сам не понимая почему, пошел к ней. Потянулся. Нашёл.


****
- Мам, смотри скорее, там Андрюшка! - Маша, прижимая к груди трехлетнюю Лену, мотнула головой по направлению к телевизору. На экране в вечернем выпуске Гуннар Егильссон представлял спортивные новости: "Андре Свейнссон забил решающий гол в матче со Словакией и вывел сборную Исландии в  финал этого сезона...".
"Андре... Свейнссон", подумала Лена Молчанова, "... Мариа Свейнсдоттир и маленькая Лена. А кто бы мог подумать, Зойка...".  

Copyright © 2013 by Olga Johannesson

Почтовый тракт

С почтой России у меня отношения всегда были натянутые: сама в гости не позову, и без острой необходимости не пойду. Придет, бывало, квиток об оплате, скажем, услуг телефона, так нет, пока ещё три (за воду, электричество и отопление) квитка не в ящике не появятся, в царство потерянного времени, недовольных женщин, активно борящихся против жизни пенсионерок, я ни ногой.

А иногда бывает обманка такая придёт - квитанция - мол, получите-ка посылочку-бандерольку на ваше имя. Заинтригуют так, что уведомление сразу не выкинешь, носишь в кармане, пальцы его трогают, и предательское сознание само по себе уже время визита на почту выбирает, когда народу поменьше, и смекает, по каким дням месяца пенсии и субсидии выдают, а когда сериалы какие показывают. И тут - повторное!

Придешь в один такой вечер на почту с замиранием сердца в приятных предчувствиях в сказочных ожиданиях получить письмо заказное или бандероль, займешь место в медленной и безнадёжной тягучей очереди, и чтобы себя хоть как-то от этой бессмысленности гадкой и липнущей к душе защитить, стоишь и гадаешь, кто же это такое приятственное неожиданно тебе послал.

Но вот подходит моё время, девушка без определенного возраста и цвета волос, не глядя на меня, ожидает появления вопроса в щели окна. Дрожащей рукой я протягиваю ей уведомление, но дорога к чуду дальняя, нелегкая, (три раза будет тебе матушка отказывать, а ты всё равно ножницы подавай), и летит мне бумажка эта в лицо обратно с лексикой в обществе почти приемлемой, но с интонацией довольно обидной, по причине того, что не заполнена обратная сторона квитанции. Тут, в затылок мне выдохнула вся очередь в верхней одежде в душном помещении три часа стоящая, такое осуждение в спину, мол, да как же ты растакая по земле ещё ходишь, дышишь, существуешь и очередь занимать осмеливаешься, да так, что стукнулось несчастное осуждение о мою спину, слезло грустно по гладкому пуховику на пол и поползло в грязный угол почтового отделения номер сорок шесть.

Заволновалась я перед лицом публичного осуждения, ах да, ну и ручки у меня, конечно, нет. Нет. Сумка дома. Ручка в сумке, в кармашке. И, вообще, я пишу на компьютере. На клавиатуре. Печатаю. Паспорт? Паспорт вроде есть, а можно ручку взять? Протискиваю жалобно трясущиеся пальчики под руку мужика в дубленке, который уже свою пенсию обсуждает с лексикой в обществе почти приемлемой, но с интонацией довольно обидной. Ручка, как собака на привязи, с надеждой рванула ко мне лизаться в лицо, но цепь натянулась, собака сдала назад, жалобно скуля и пожав хвост - ручка привязана. На бечевку. Дернула. Крепко привязана. Тогда вслед за пальчиками бледненькими пытаюсь сама протиснуться к стойке, чтобы обратную сторону, соответственно, заполнить. Мужик делается вдруг недовольным, смотрит, сдвинув брови в подмышку, кто так его от выяснения насущного пенсионного вопроса отвлекает. Я обливаюсь потом, уже шестым, остался последний, жалостливо смотрю ему в глаза, робко сую ему квиточек, мол, не сама это я, волею судеб тут я, и быстро залезаю к нему в дубленую теплую подмышку, и быстро, быстро, пока почта не закрылась, пока очередь не очнулась, пока мужик не передумал, пишу, пишу, пишу. И подпись. Куда?
- Девушка, а можно спросить?
- В очередь! ("мать твою" слышится эхом в не первой молодости приятном почтовом контральто). Ставлю подпись внизу. Смутно и судорожно вспоминается, что подпись должна быть всегда внизу. Да, внизу.

И тут начинается самое интересное - это как в игре Форт Байярд, вроде дошел до конца, и начинается самое интересное, теперь мне надо встать обратно к окошку. Дубленка мой, получил пенсию (какая пенсия, мужик здоровый?) недовольно запихивал купюры в кошелек, готовился уже на выход. Место у окошка заняла девица на худых задиетиных ногах в джинсах популярной зарубежной фирмы "Шонель". Бисер на перламутровой шапочке. Стразы на сапогах. Обсуждает кредит. Громко. Такая не пустит. За ней три бабули. Бодрые на вид. Стоят давно, по виду уже неделю. Нафталиновые шапочки, накрашенные губы. Шансов мало. Думаю. Начинаю паниковать. Жду.

И вот, о счастье! Трубы иерихонские взыграли, манна просыпалась на голову мою, Осанна, Осанна! Разверзлись врата райские - гаркнула женщина и открылось второе окно. Подаю с гордостью уведомление, вот, заполнила, говорю, с обеих сторон. Женщина смотрит на квиток, я волнуюсь как студент на экзамене после ответа, как любовник после первой любовной ночи, как министр спорта после Олимпиады. В общем, волнуюсь. Не сказав ни слова, женщина уходит. Воображение глупое, несмышленые, учит тебя жизнь всё учит, а ты все ещё воображение... А воображение уже рисует красками, что там она сейчас принесет: бандероль, нет, лучше, посылку! А там, книга, подарок от Ридерс дайджест, нет что это я, нет, лучше, шапочка! Хотя нет, зачем мне шапочка, там кофточка! Вязаная! Мама послала! Точно! Новый год же скоро, и она и послала! Ах, мама, молодец!...

Предательски ползет через прорезь в окошке что белое, тонкое, узкое и смотрит на меня отпечатанными бюрократическими буквочками. Не кофточка... даже не шапочка... Время мое истекло. Прозвучал гонг невидимый. Женщина гаркнула: "Следующий!"

Пытаясь осмыслить, что это у меня в руках, смутно начинаю понимать, что опять меня подло обманули - заманили и обманули, как ребенка на фантик. В руках у меня заказное письмо из пенсионного фонда, в котором мне сообщают, что на моем пенсионном счету двести пятнадцать рублей и двенадцать копеек, что на один рубль и пятьдесят две копейки больше, чем в прошлом полугодии. С новым годом, как говорится.

О, жизнь моя! Россия! Ради чего всё это!

В Исландии, однако, почта вежливая и цивилизованная. Довольно-таки приятно на почту в Исландии прогуляться вечером. Служители почты все интеллигентные, улыбчивые, политкорректно на английском разговаривают, даже между собой, дабы не обидеть присутствующего иностранца, который по-исландски не понимает. Очередей в Исландии нет как явления такового. А по стенам развешана всякая всячина: календарики, картинки, носки, ну чего только нет!

Зашла я однажды, прогуливаясь вечером, в центральный отдел почты: три сотрудника в красных футболках, стоят, улыбаются. Задумалась я, к кому бы пойти, чтобы двух других не обидеть. Как назло, все такие ровной приятной наружности молодые люди. Пошла налево, в смысле, к тому, что слева стоял. Подхожу, и говорю, вот, мол, бандероль, отправить её надо в Болгарию. "Хорошо, - говорит улыбчивый, - отправим, -  и как бы извиняется, - только вот индекса нет". "Так я не знаю индекса", - продолжаю я блаженно улыбаться (приятно так и даже щекотно так осознавать, что, а вот в России я бы уже пятый угол искала, а тут стою, улыбаюсь). "А и ничего страшного, сейчас, - говорит улыбчивый, - сейчас мы тут посмотрим". Посмотрел минут пять у себя тут, сказал индекс, взял маркер, сам на свёртке написал. Предложил дополнительную услугу по отслеживанию бандероли в этом месяце бесплатную. Извинился, что долго индекс искал.
В общем, к почте Исландии у меня претензий нет. Не придраться было. До вчерашнего дня.
 
Мизансцена первая. Одиннадцать утра. Четверг. Обычный декабрьский день. Ребенок спит дневным сном на улице в коляске. За окном на коляску тихо падает снег. Безветренно. Хороший, в общем, день.

Главная героиня наливает чай, берет трубку телефона, набирает номер почты (спокойным, улыбчивым голосом):
- Добрый день, мне кажется, что мне не приходит почта. Я жду одну бандероль и несколько писем.
Работник исландской почты (спокойно, улыбчиво):
- Да, вы правы, вам не приходит почта.
Главная героиня (нервно, с удивлением):
- Не приходит? А почему?
Работник исландской почты (спокойно, с пониманием):
- У вас на двери нет таблички с именами тех, кто живет в доме, поэтому почтальон относит всю вашу почту обратно, и мы её отправляем туда, откуда она пришла.
(долгая пауза)
 Главная героиня (возбужденно, сбиваясь с дыхания):
- Но, простите, мы же сообщили вам наш новый адрес, и на всей корреспонденции наш адрес и имена?
Работник исландской почты (спокойно, с пониманием):
- У нас такое правило, если на двери нет таблички с именем, то вся корреспонденция возвращается адресанту.

Мизансцена вторая. Прошло несколько минут. Обычный декабрьский день продолжается. Ребенок всё еще спит на улице в коляске. За окном так же тихо подает снег. Безветренно. Кружка чая на столе. Чай остыл.

Главная героиня (возбужденно, говорит быстро):
- Здравствуйте, мы у вас заказали табличку на дверь с нашими именами где-то месяц назад, скажите, она готова?
Работник исландской компании, коротая делает таблички с именами на дверь (спокойно, безэмоционально):
- Да, мы сделали её уже давно.
(пауза)
Главная героиня (упавшим голосом):
- И...?
 Работник компании (спокойно, безэмоционально):
- Мы выслали её вам три недели назад, но почта вернула нам пакет, потому что у вас на двери нет таблички с именами.
(долгая пауза)
Занавес.


Не ладится у меня с почтой что-то. Пойду, теперь уж голубей заведу.



Copyright © 2013 by Olga Johannesson

Саги об исландцах. Арнар.

В старом гараже было холодно. Не холоднее, конечно, чем на улице, но каждый раз, когда распахивалась и захлопывалась с оглушительным грохотом железная дверь, внутрь врывался ледяной ветер, принося с собой холод - обычную ноябрьскую погоду северной Исландии. 

В гараже сразу становилось холодно. Не промозгло, не зябко, не знобко, а монотонно, навязчиво холодно. Холод, как бы присматриваясь к окружающим, зависал с воздухе, замирал и медленно по-змеиному проникал не только под слои толстых теплых свитеров исландской шерсти, но и в глубину сознания, лез без стеснения в самую душу, и на миг, на тот короткий миг, когда распахивалась дверь, запуская кого-то с порывом ледяного воздуха внутрь гаража, когда на тот короткий миг в в дверной проём можно было увидеть серый, острый, режущий глаза, лицо, руки, пробирающийся под самую теплую одежду северный арктический ветер, душа испуганно замирала, приседала, пряталась. 

Ветер знал свою власть и силу. Он, как жестокий хладнокровный и честолюбивый гонец, первым врывался на своем сером скакуне в жизнь людей, только одним своим появлением провозглашая долгие месяцы правления суровой, безжалостной арктической зимы приносящей с собой бесконечный темный холодный день. 

Холод веками был частью жизни людей на этой неласковой земле. Пронизывающие ветра Арктики, снежные бури, бураны, метели, ливни со шквалистым ветром такой силы, что потоки воды несутся параллельно земле нетронутой дождем - всё это неотделимая часть исландской жизни. Погода здесь неласкова с людьми. Она как будто бы пробует их на прочность - заставляет преодолевать самих себя, закаляет характер, тело и душу. Но бывает и ломает она человека - бывает так, что нет спасения мающейся душе от стихии природной, бывает, что забирает она последнее у человека - надежду, и зачем жить тогда не знают люди.   

 
Может быть поэтому с древних времен у исландцев всего два сезона в календаре - зима и лето. Лето начинается официальным праздником Первого дня лета в четверг, который выпадает между девятнадцатым и двадцать пятым апреля - день этот обычно ненастный, холодный, по-весеннему обманчивый: начнется без ветра, выйдет солнышко, а через час-два уже метёт липкий, сырой снег, забирается под капюшон, лезет в глаза, и ветер, ветер. На небольшом острове в арктической части Атлантики всегда ветер. Нигде нет спасения жителям, негде укрыться. Важно в этом дне для исландцев одно - зима закончилась, зиму пережили, самое страшное уже позади, хуже уже не будет, теперь, день ото дня всё больше и больше будет прибывать тепла, солнышка, и хотя будут ещё коварные короткие набеги уходящей и огрызающейся в ответ зимы, но всё самое страшное уже позади, впереди - лето. 

А ноябрь... Ноябрь - это месяц безнадёжности, безысходности - никуда не деться от жуткого, белого савана надвигающейся арктической зимы. Авангардом несутся первые отряды скакунов-ветров, и всегда неожиданно влетают в жизнь всего живого первые ледяные порывы ветра, летит из под копыт вздыбившихся лошадей снежная пыль, забивает глаза, и ветер становится всё сильнее, и безмолвным невидимым всадникам уже нет числа... и жестокая их хозяйка - зима - раскрытым своим ледяным кафтаном покрывает всё живое и становится всё ближе, ближе. 

Вся жизнь цепенеет в страшном ожидании - давным-давно уже покинули остров птицы. Одна за одной по зову вожака поднимались на заре с печальным криком стаи птиц, как бы прощаясь с насиженными местами, как бы прося прощения у людей за свою слабость, за свою лучшую долю, за то, что они могут улететь, а люди, бедные люди, не могут.

Всё живое покинуло долину Олавсдалур на севере Исландии, кроме одного существа, ворона, полу-мистического, наделенного невероятными особенностями народным словом, который, казалось бы, уже слился с природой и стал её частью. Одинокая сильная птица осталась в очередной раз уже много лет подряд зимовать с Арнаром. И сейчас он парил преодолевая серую силу холодного ветра, безмолвно, спокойно, с непонятным человеку своим вороновым достоинством.

Арнар был еще далеко не старик, всего лишь семьдесят лет будет в следующем году. По исландским меркам и вовсе молодой. Отец его умер в девяносто шесть лет, мать в девяносто два года. Правда отец его умирал долго, собственно, он перестал жить ещё задолго, лет за пятнадцать до своей смерти, он просто решил, что жить не будет, лег на свою кровать и больше не вставал. Ничего его не интересовало. Старый фермер умер еще тогда, в тот же серый ноябрьский день, когда так же начиналась зима, ещё одна, ещё она бессмысленная зима из череды многих.  

Арнар много думал об отце в последнее время. Потомственный фермер, он всю свою жизнь отдал работе на ферме - Олавсдалур - названой в честь мужского родового имени. На он ней родился, сюда же, как и его отец, и его прадед, и все мужчины рода, привел жену, Астридур, там же, на этой ферме родился он, его первенец, Арнар. 

С утра болела спина, но это теперь обычное дело. Стало тяжело вставать утром на дойку, но верный своей работе, как и все поколения мужчин в его семье, день за днем, год за годом он так же упорно два раза в день ходил в коровник, утром и вечером, и ничто, ни погода, иногда страшная в бесновании своем и непокорности человеку, такая частая в этих местах, ни болезни, если только не сваливала его какая-нибудь немогота совсем, да и то ненадолго, не могли заставить его изменить этот круг времени, его собственное времяисчисление — две дойки в день - в шесть утра и шесть вечера каждый день. Без праздников, выходных, перерывов. Он как бы жил в этом круге. Как машина, как колесо, и остановить этот круг, выйти из него, означало бы для него смерть.

Не смотря на погоду, на боль в спине, сегодня был хороший день — вчера приехали на выходные гости из Рейкьявика — дочь и сын с семьями, у каждого по трое детей, это богатство настоящее, то, ради чего стоит жить на свете. Детьми своими Арнар гордился: их пятеро, четыре сына и дочь, все учились в университете, а двое - Олавур и Орри - даже доктора наук. Дочь Элинборг - юрист, начальник отдела в Национальном регистре Исландии. Все теперь столичные жители. Вроде как все вышли в люди, но это не радовало Арнара - все дети его, не смотря на то, что родились и выросли на ферме, и не смотря на вековую родовую традицию мужчин работать на земле, по странной прихоти обстоятельств, все дети Арнара оторвались от земли, и даже Олавур, первый сын его, названный родовым именем в честь деда, в начале вроде бы и пошел по стопам отца, поступил в сельскохозяйственный институт, окончив его, уехал в Данию, прожил там десять лет, женился, защитил докторскую диссертацию, развелся и приехал в Исландию, но домой, в Олавсдалур так и не вернулся. Разорвали связь, потеряли забыли корни свои, ушли от земли его дети, некому принимать наследство всех поколений родовой фермы. Может быть в этом есть и его, Арнара, вина. Двенадцать внуков. Во внуках его радость, его жизнь, бессмертие, надежда. 

В гараже разделывали мясо. Два раза в год Арнар выбирал корову на забой. Какую корову выбрать не сложно, а вот как - всегда тяжело. Ведь они, его подруги, верные ему своей глупой коровьей привязанностью, единственные живые существа, которые ждут его утром и вечером. Как только зажжется свет, одна за одной медленно поднимаются, поскальзываясь на деревянном полу, мокром от навоза, помахивают лениво хвостами, пофыркивают со сна, поднимают мокрые склизкие морды, потягивают воздух, узнают новости, погоду. Они ждут его, девяносто две верные его подруги, его жизнь, его работа, его молодость. Каждый раз, два раза в год, весной и осенью прощается он с одной из них, из-за малых надоев, или из-за того, что не телится корова, или из-за частых в этих холодных краях затяжного неизлечимого вечного коровьего проклятия - мастита, и, конечно, конечно, никто никогда не узнает, не должен знать, как болит его душа много дней после такого нелегкого выбора.

Сегодня в холодном старом гараже Арнар разделывал Мару - молодую, спокойную корову, которая летом, ещё в заморозки застудила вымя. Разделывал неторопливо, методично, как и много уже лет - снимал толстый плотный желтый слой жира, вычищал полоски жировой ткани из мяса, бросал жир в коробку, маленькие обрезки и мясо похуже в фарш, чуть получше - в гуляш, вот куски с косточкой - на холодец, на супы, вот отборное - вырезка - для дорогих гостей - этот кусок на Рождество, этот на Пасху, этот отложил на сегодняшний вечер.  

За разделочным столом в этот раз с ним раз работали женщины: дочь и русская невестка, жена Олавура. Сыновья были в Рейкьявике, работа, важные дела, приехал, правда, в этот раз зять, немец, но к такому неблагородному занятию как разделка туши он, то ли сам не хотел приобщаться, то ли не умел, то ли всё вместе, но в гараже он в тот день так и не появился. Женщины работали методично, молчаливо, стараясь побыстрее закончить нелегкую, неженскую работу. Пластиковые перчатки на руках черствели от застывшего жира и холода, руки скользили, ноги и спина затекали. Постоянно с локтей раздражающе сползали закатанные рукава свитеров, и, чтобы поднять их обратно, приходилось стаскивать закорузлые перчатки с обеих рук, закатывать рукава и вновь натягивать непослушный жесткий пластик на руки. 

Арнар украдкой смотрел на Ингу - невестку, жену старшего сына, Олавура, русскую женщину по странному стечению обстоятельств названную скандинавским именем. Когда-то много лет назад Арнар влюбился. Сильно, безумно, на всю жизнь, как и положено влюбляться в восемнадцать лет. Инга сильно напоминала ему его Асту, ту беззаботную двадцатилетнюю Асту много лет назад - то же быстрое движение руки поправляющее съехавшую на лоб прядь волос, тот же серьезный быстрый взгляд исподлобья, даже внешнее сходство было поразительное - черты лица, губы, лоб, форма носа - причудливо играет судьба с людьми - как же так могло получится, что через много лет его сын привезет из далекой страны женщину так поразительно похожую на свою мать. Асты нет в живых уже много лет, но есть их пятеро детей и двенадцать внуков, и это они, Арнар и Аста, в детях своих, во внуках навсегда, на всю жизнь, навечно, вместе. Так думать, вспоминать об Асте было легче.   

Словно прочитав его мысли, Инга взглянула на него  и улыбнулась: 

- Может сделаем перерыв? Coffee-time?   

В гараж с очередным порывом холодного ветра влетел семилетний Эмиль:

- Деда, ну что копаетесь! Всё на столе уже!

В шесть часов вечера Арнар вошел в коровник. Коровы, встретили его у входа, поводя мокрыми мордами, со странным неосознанным холодящим чувством в сметянии попятились, напирая на стоящих сзади мощными телами, наступая на копыта друг друга - хозяин принес запах смерти. Спина совсем разболелась после многочасовой работы за разделочным столом в холодном гараже. Муторно было и на душе Арнара, то ли от того, что пришлось забить Мару, которая всегда стояла у входа первой, ластилась к нему, то ли от той постоянно ноющей мысли, которая беспокоила Арнара последние годы, мысль о будущем фермы - кто встанет после него, кто возьмется управлять Олавсдалуром, кому оставить веками хранимую в роду ферму. Только сейчас он понял своего отца, который однажды в такой же серый ноябрьский день просто слёг и перестал жить. 

Вечером приехал из города Олавур, дети и внуки собрались за столом. Внуки, приняв обычное участие в перепалках с матерями о пользе ненавистной взрослой еды, быстро запихали в рот положенное им по возрасту и убежали к телевизору. За столом в тот вечер разговаривали в основном на английском - Кристоф не любил говорить по-исландски, хоть и знал этот язык, а Инга пока не могла. Много смеялись. Арнар смотрел на них как бы со стороны и думал об Асте, вспоминал как им было по сорок лет, как сейчас его детям, как они любили собираться за столом, какие были компании, как убегали они, эти дети, сидящие сейчас за столом взрослые люди, в соседнюю комнату слушать радио. Завтра все уедут и останется он опять один в сером ноябрьском холоде. Жизнь прошла. Неужели так бессмысленно... 

- Давай посчитаем пальчики? - младшая дочь Олавура, Аста, названная в честь бабушки, всё это время тихонько стояла за его спиной. Арнар улыбнулся и подхватил малышку на колени: 

- Давай. Сколько пальчиков на руках, ты знаешь?

- Ну конечно, деда, десять.

- Двенадцать, моя птичка, двенадцать. И в этом вся жизнь. - обнял внучку покрепче старый фермер Арнар Олавссон. 

Copyright © 2013 by Olga Johannesson