Почетная профессия

В субботу в нашей большой исландской семье свадьба - женится последыш, мамин мальчик, красавец и умниц, архитектор и пианист, в общем, плачьте невинные, шансов больше нет, фата не пригодится. Но я не об этом, а о насущном, женском, ежемесячном и вечном - о парихмахерской. 

на фото: жизнерадостность парихмахера - наше всё!

В России у меня была Оксана - красавица, которая за полчаса превращала разрозненность на моей голове в виде волос разного типа и цвета в прекрасную прекрасность, с приобретением чего хотелось жить, петь и даже тайно в ванной танцевать.

Но с переездом в одну маленькую, но гордую страну, наша тесная ежемесячная связь с кудесницей филировочного искусства прервалась: по понятным причинам нам пришлось расстаться - наши отношения не выдержали проверку расстоянием.

Много слез было пролито в подушку, много нервов мужниных было вымотано, прежде чем после очередной стрижки-покраски услышал он: "ну, да, ничо вроде" и не поверил своим собственным ушам. А я затаила истинные чувства, как и должно женщине хитрой, и решила для сохранения узов брака и мира во всем мире существенно занизить порог качества и собой довольства.

В Исландии и Дании (про другие страны не скажу, зуб даю только за это) на парикмахера учатся пять лет. ("Пять лет, ё-мое!" - каждый раз восклицает в отчаянии мой мозг после стрижки/окраски, в то время как лицевые мышцы под стальным контролем выдают зубастую улыбку "спасибо, как всегда... очень хорошо..."). Это же как full bachelor with masters on top. Как хорошая аспирантура с написанием кандидатской на двести десять страниц со списком литературы, приложением и красочными картинками.

И это еще не все! Потом у них наступает вроде как интернатура с ординатурой - работа пару лет в качестве ученика и еще пару как начинающий специалист под контролем более опытного. Если есть желание быть не просто парикмахером, а парикмахером-стилистом, то потребуется еще три года.

В парихмахерскую я хожу дважды, в сложных случаях, трижды за раз. Прийду домой, осмотрюсь - всегда, всегда, всегда справа длиннее, чем слева, а тон краски всегда отдает красным... Если не отливает красным, значит вообще не тот.
А уж когда голову вымою и падут все маски, и откроется вся правда, то бывает и четвертый раз не поленюсь, схожу. Они это знают, ждут меня, относятся с пониманием, видят, соглашаются, ах, да, как же так, да... и все равно "бац-бац-и-мимо".

В общем, резюмирую, учись - не учись, а парикмахер - это как художник - либо есть талант, либо в поле овец стричь. А что, тут, в Исландии, это тоже очень уважаемая и востребованная профессия.

Copyright © 2015 by Olga Johannesson 

Особенности национального характера

Нашей бабушке - моей свекрови - семьдесят лет. Больше всего в жизни она боится не дожить до свадьбы своего тринадцатого, младшего внука, моего сына, которому сейчас девять месяцев. 

Несколько лет назад, когда я училась в университете Исландии, нам дали задание описать известного человека. Больше половины красочно и с нарочитым уважением описали президента Исландии. Далее у мальчиков преобладали звезды спорта, у девочек искусства, один студент в подобострастии совершил затяжной прыжок и описал нашу преподавательницу. Я описала свою свекровь. Моих мотивов никто не понял и, кончено, не оценил, но мне было важно в тот момент рассказать о ней самой себе.

Сделала я это по нескольким причинам: во-первых у нее пять детей и тринадцать внуков, огромная семья, в которой все, абсолютно все, от мала до велика ее уважают, обожают и принимают такой, какая она есть. Для меня это самый главный показатель, идеальный абсолют, который может достичь человек, женщина, в жизни.

При всем этом свекровь моя далеко не идеальна ("и принимают такой, какая она есть", да). В десять секунд она может довести до белого каления любого взрослого флегматичного исландского мужчину в семье, в пять - ребенка до плача. В эти же десять секунд она может вернуть к жизни отчаявшегося, детский плач она останавливает на месте.

Она может разговаривать часами, при этом наличие собеседника ей совсем не обязательно. Когда она звонит мне по телефону, то от меня лишь требуется изредка подтверждать наличие сигнала путем значимого хмыкания в нужные интонационные промежутки. Разговор продолжается в среднем около часа, в редких случаях полчаса (это значит только то, что ей нужно срочно перезвонить кому-то по какой-то более важной причине).

Наш невозмутимый дед прожил с ней пятьдесят лет и сознательно оглох на правое ухо (он сидит за столом от нее по левую руку).

Она родилась в Изафьордуре, единственная дочь из четырех детей потомственного рыбака. В пятидесятые годы женщинам в Исландии было не принято получать высшее образование. Она же, вопреки воле матери, поступила в экономический колледж и нашла стажировку в государственном банке Landsbanki.

Но сыграл червовый туз - на одной вечеринке она встретила деда. Как она говорит, автобусы между их городками в то время ходили не каждый день. Через год родился их первый мальчик. Учеба и стажировка закончились, началась совсем другая жизнь, которая длится по сей день.

Она прожила всю жизнь на удаленной северной ферме, воспитывая детей, ухаживая за свекрами и собственными родителями (все они умерли у нее на руках), хотя, вполне понятно, мечтала о совсем другой жизни.

В предыдущем посте я писала, что сейчас она является директором музей текстиля Исландии, где кроме привычных экспозиций текстиля она регулярно проводит концерты, благотворительные мероприятия, приглашает известных певцов и музыкантов. Она очень талантлива: в молодости писала рассказы, стихи, рисовала, лепила из глины, плела макраме, вышивала картины: три дома на ферме украшены ее лучшими произведениями.

Сейчас много говорят о том, что Исландия является второй страной в мире по потреблению антидепрессантов. Статистика эта сарафанная, мною не проверенная, это то, что я много раз краем уха слышала по телевизору и читала в исландских блогах. Но прожив несколько лет в этой стране я склонна этому верить или хотя бы находить довольно логичное объяснение: зима тут длится десять месяцев и зима эта не "пушистые снежинки, росписи в окошке", а бесконечный сильный ледяной арктический ветер и дождь, который никогда, поверьте мне, никогда не идет перпендикулярно земле. Лето длится всего пару месяцев и температура, особенно на севере, редко поднимается выше 15 градусов по Цельсию. Чтобы выжить в таких условиях и сохранить любовь к жизни в такой социально изоляции на ферме необходимо быть... нашей бабушкой.

В этом плане она для меня образцовый экземпляр исландской женщины, сохранивший и приумноживший за многие годы набор своих ядерных характеристик. Ее мать до последнего своего дня не сидела без дела, напевая или разговаривая сама с собой (да, это свойственно женщинам в их роду), сохранила острый ум и природное жизнелюбие. Ее дочь, моя свекровь, - живое объяснение тому, почему сойдя на берег Исландии более тысячи лет назад, это племя не умерло за первый год, не сошло с ума и не перебило друг друга, за темные ледяные бесконечные зимы, а выжило, создало бесконечное множество всему миру известных саг, и до сих пор день за днем вопреки природе продолжает ход жизни, утверждая ее нехитрый смысл.

Copyright © 2015 by Olga Johannesson 

Исландия - фермерская страна

Исландия - фермерская страна. Страна сельского хозяйства. Это, может быть, звучит парадоксально для холодного климата Исландии, но это действительно так. Население страны 330.000 человек, из них примерно 220.00 живут в исландских "мегаполисах" - двух крупнейших городах - столице Рейкьявике и городе на севере, Акурейри. Оставшаяся часть - это фермеры, домики которых рассыпаны по всей Исландии. Фермерских хозяйств в Исландии около двух с половиной тысяч. 

на фото: заброшенная ферма на севере Исландии

Исландия отличается от большинства стран с развитым сельским хозяйством тем, что тут нет деревень, сёл, посёлков, того, что приходит на ум, когда мы говорим о сельско-хозяйственной стране. По всей стране рассыпаны фермерские хозяйства, попросту фермы. И территориально страна поделена не на районы и области, а на восемь регионов (landshlutar) и около семидесяти фермерских союзов (sveitarfélagar). Распределение ферм по фермерским союзам неравномерно: в одном фермерском союзе можете быть от двух до ста ферм.

Наиболее заселенный фермерский район на юге страны (очень даже понятно почему), потом на востоке и севере.

Фермы имеют долгую историю - многие из них фамильные и насчитывают более тысячи лет. Они были основаны при первом заселении Исландии.

Наша ферма на севере в регионе Хунавасисла. Это в северной части Исландии, между западными фьордами и регионом Миватн. Ферме нашей пятьсот лет, впервые она упоминается в летописях пятнадцатого века.

Не смотря на такую удаленность друг от друга социальная жизнь в провинции кипела, и новости еще в доинтернетную эру распространялись мгновенно - многие фермеры (я бы сказала фермерши) устанавливали на крышах домов подзорные трубы, не стеснялись использовать морские бинокли и так наблюдали за жизнью соседних ферм.

С появлением телефонной связи жизнь на фермах обрела новые краски и расцвела белым цветом. Телефонная линия была одна на двадцать-пятьдесят ферм, поэтому при звонке трубку брали все, кто успел. Что примечательно, обратно клали трубку далеко не все явные и не явные участники разговора. Так, быстро разлетались новости о рождении детей, изменах, браках, удачных и неудачных сделках. И все это было не так давно, в двадцатом веке.

Социальная жизнь очень важна для исландцев, наверное, это типично для любой провинциальной жизни, но такого как здесь я еще не видела. Когда моя свекровь идет в магазин, она проводит там не меньше двух часов. Столько же времени в день она уделяет разговорам по телефону - уму непостижимо пропустить какую-нибудь новость с фермы в тридцати километров от нашей! Или еще хуже - узнать ее последней!

Печально то, что сейчас молодежь покидает родные фермы, хотя набирает силу и обратный процесс: молодые семьи из городов по специальной программе покупают или берут в аренду опустевшие фермы. А еще европейцы, особенно немцы - покупают, переезжают и начинают работать.

Дедушка наш - потомственный фермер, старший сын. Всей его судьбой, всем его предназначением было стать хозяином фермы. В семнадцать лет его отправили учится в сельскохозяйственный университет, после которого он вернулся на ферму уже не один, а с нашей бабушкой. Бабушка - отдельный разговор, и когда-нибудь я о ней напишу именно отдельно. Она - дочь моряка из Изафьордура.

Сейчас им по семьдесят лет. Они много работают: дед в коровнике, на поле в тракторе и часто ездит в Рейкьявик. Он - один из главных акционеров и состоит в совете директоров самой крупной молочной компании Исландии.

Бабушка на кухне, дома, с внуками, которых сейчас уже тринадцать, а младший сын еще только женится в эти выходные. Наша бабушка - директор музея текстиля Исландии. Музея, который она сама сделала в девяностые: приняла первую коллекцию от одной собирательницы, продолжила её труд, со спонсорской помощью построила здание музея и получила орден "За заслуги пред Отечеством" от президента Исландии.

За свою жизнь они родили пять детей, четыре мальчика и одну девочку: это умные, порядочные, красивые исландцы с индивидуальными личными недостатками и необходимыми наборами неверных решений в жизни. За их второго мальчика я вышла замуж и родила ему двух детей.

Copyright © 2015 by Olga Johannesson 

in the driver´s seat

As a mother of two - one baby and one toddler -  I am always on the wheels: prams, all sorts of strollers, tricycles, what not, and most often, of course, I am using our car. 
It´s interesting how we get used to the cars - in a way it becomes our second home - a personal space which we keep clean or fill with all sorts of personal indispensable garbage, a small reflection of our home.
Last week I passed a driving test second time in my life and remembered the cars and experiences I had. 

On the photo: one of the rare Reykjavik traffic jams in Buðstaðavegur 

My relationships with an automobile started long ago: I got my first driving license in 2000 but actually started to drive my own car only seven years later.

I cannot remember now for what reason whatsoever I decided I needed a driving license in that hot summer fifteen years ago. Still a student, with no perspective of obtaining a moving vehicle of any type or condition at all, I had absolutely no necessity to start learning to drive a car. And despite all the human logic I entered a driving school in June and started the process.

If my memory does not fail me it was the only driving school in Arkhangelsk at the time (my native city in the North Western Russia). The class comprised about three dozen of men, representing all walks of live and three young women.

They made the school from the remnants of a bankrupt military or paramilitary organisation (I think it was something to do with DOSAAF ) - the transformation scheme so familiar and rather common for the wild Russian nineties. All of those so-to-say "teachers" were retired colonels and majors in their late fifties-sixties with no experience of actually what can be called teaching. They were loud and disrespectful with the male learners, awkward, uneasy and sweaty with us, pretty and young. And to make it more difficult for them it was a hot summer that year.

Anyway, every Tuesday and Thursday, six to nine, we were there - in a stuffy room with high ceilings of a stalin-time building and dark green walls ornamented with with soviet tanks pictures and posters instructing on five slunk positions of a gas-mask. The walls adorned by the occasional white crater of a dry broken paint, our studies crawled with the snail speed under the monotonous voice of the teacher.

The driving classes were, however, the fun in its essence. I am not joking. My driving instructor was a perl, a find which I have been remembering warmly with a smile for already fifteen years. He was one on those retired as well. In contrast to the classroom shabby guys, mostly political (propaganda) commissars in their past, that one had been a pilot. But... he had a peculiarity uncombinable with piloting - the thing was, let me put it mildly, he often found himself "thirsty". On some days more thirsty than on the others, sometimes even so thirsty that it took weeks to quench the thirst. Understandably, that avocation moved him out of the brave pilots´ regiment, consequently, out of  heartbreakers´ cavalry and set him into the driving instructor´s seat.

On quite some occasions I could distinctly smell his last night moral laps in the dilapidated synthetic interior. But what was interesting about him - he talked. He talked nonstop. It was only comparable to the Northern Korean radio (I could only assume) - radio with no music, no commercials - just monotonous talking. For sixty minutes he elaborated on his past, present and his versions of future, he dwelt upon politics, presidents, resurrection of Christ and chicken farms, reincarnation of frogs, of planes, of women. In a way it was amusing. In those days I learned what was a glide-slope track for the rest of my life.

His working horse, his Sleipnir and my first car was a red Lada 3. Once bright and attractive with scarlet lipstick, cheap perm in the hair, lots of makeup and rather gaudy outfit, with all her ostentatious looks aiming at attracting sailors and salesmen. That girl became old, alone and forgotten quite fast and then was picked up by my old drunkard, once a fearless pilot and a heartbreaker. If you think of that, they actually made quite a couple, those two.

Lada by large had problems with her health: coughing and rattling sounds of the engine were the least to worry about. The old broad had a hard steering with no hydraulics which I had to put all my weight to make a timely turn. At my first class I was warned that in case the brakes failed, I had to use the hand brake. The transmission lever worked every other time, which to say no more, fell off completely at the exam. Still I passed it. We passed it. Sometimes I wonder what happened with those two.

Seven years later I bought my first car, a silver Opel Corsa D, and, while expecting it from Germany, called another driving instructor to refresh driving techniques long forgotten by that time.
Sergei was a retired traffic policeman who was unofficially giving driving classes to the needy and then using his contacts in the appropriate institution to help the student to ensure he passed. It required minimum hours of driving and an immoderate gratification.

Having already had driving license I clearly bore no interest for him as a client. Of his interests I cannot say much. I remember the man had a young wife and most of the time he spent of the phone talking to her, continuously questioning her geolocation, where subsequently we would drive to prove her wrong. Apparently the woman was very bad with directions. On some days she would not pick up, and then, after finding some sad rock on the radio in quiet melancholy we would drive to the hardware shop, where he would buy planks of wood, nails, screws, roofing felt and the like. He was building a house.

My Opel became my friend, my company, my girl for the next four years. She was young, honest, hardworking, a bit fancy, compact and fast. I took care of her, she took care of me on all sorts of the roads. In the cold harsh winters she never failed me, starting from half a turn of an ignition key after spending several nights outside in -36C, under the pained watch of the neighbours when their Toyotas and Fords were being taken by the tow-tracks.

Iceland, the country of ice and fire, put me into a dark blue Skoda Octavia station. I mention the colour intentionally as then I was fully sure it was the most boring car colour. I slammed the door and felt my fancy single youth days were over. Quite fast somehow I became a mother of two. In return the car immediately impregnated itself with two baby seats. I cut my hair and filled the wardrobe with colours which hid the traces of burping and dried formula. Suddenly blue did not seem that bad anymore. Again I was in the driver´s seat but on a rather different road - quiet stable middle class life with a big family.

Thinking of that, now I believe this type of a car could have been designed specially for Iceland, an outdoor family country. When we travel with two kids to my in-laws to the North, we take a pram and a stroller, feeding chair, four bags, a suitcase, and a huge pumped gymnastic ball (an indispensable parental item). Packing all that I usually think we would have managed to put a sheep there, provided we had any.

I know I was not perfect driving my Skoda - out of the most outrageous manifestation of stupidity I backed into the pillar at the Rekstravörur - a wholesale warehouse in Reykjavik. And as painful as it was, there was absolutely no necessity to park backwards out of two main reasons: I had never done it before because I could have not been able to (proved myself right though) and I had an intention to buy two huge boxes of stuff and loads of paper towels, which, no doubt, would have been only normal to park the car with an accessible trunk. But no. I pressed gently into the pole, made a dent, broke the paint on the rear bumper and with shaking hands entered the store. It took days, no, weeks to come clean with my husband, but he is a good man.

A month ago I decided to stop my lengthy violation of the Icelandic law and change the driving license. This statement needs an elaboration: as my husband took a woman from an exotic country outside the boarders of EEA, among other disturbances, her driving license was valid only for 90 days. Apparently, something was expected to happen to those people upon the expiry. Blindness?

Anyway, I took it. It was my second driving test fifteen years after the first one. Everything was different. More to say, everything was the opposite: I took it in the shiny white brand new Mercedes Benz C220 with the 250 kilometers of milage. I don´t know whether it was the composed and calm instructor or the horror of hundred thousands of euro scratch that pushed me through it with no mistakes, but let me tell you, thanks to them finally one thing I learnt very well - parking backwards.



Copyright © 2015 by Olga Johannesson 

Книжная полка: "Сага о Ньяле"

Стоишь, бывает, у книжной полки и не знаешь, что почитать.
И вот, что я подумала: почти всё свое свободное время я посвящаю чтению. Читать я очень люблю, и, хоть я и всеядна - читаю из всех жанров, на двух языках и поэзию и прозу - но читаю выборочно, из давно составленного и регулярно пополняемого списка. Но вот незадача - иногда бывает так, прошел год или два, и ты не можешь вспомнить о чем была книга, или чем она полюбилась, задела душу. Тут мне на ум пришли читательские дневники, которые мы вели на внеклассном чтении в школе - идея, мне кажется, была прекрасная, и частично получила продолжение в известной социальной сети книголюбов.

Здесь я хочу начать рубрику "Книжная полка" и записывать свои мысли и впечатления о прочитанных произведениях, может быть выписывать цитаты. Возможно кому-нибудь будет это интересно, может кто-то читал то или иное произведение, но понял, прочувствовал его в совершенно другом ракурсе. Может кого-то заинтересует книга, а кому-то будет просто интересно про неё узнать.

Начать хочу с произведения, которое я прочитала уже в Исландии, потому как вряд ли отважилась бы на прочтение настоящей исландской саги без видимых на то причин в прежней моей жизни.

источник рисунка и ещё немного об исландских сагах

Сага о Ньяле - самая, пожалуй, известная скандинавская сага. Она относится к циклу произведений под общим названием "Саги об исландцах", и является одной (если не самой) значимой из них.

Автор, как в любом другом фольклорном эпосе такого уровня и времени написания, неизвестен. Да и возможен ли один единственный автор у такого произведения?
Саги пересказывались темными исландскими вечерами у очага бесконечной полярной ночью. Рассказчики славились на всю страну, особо одаренные на всю Скандинавию. Самых талантливых приглашали на свадьбы, которые у викингов длились неделями (никто бы не проехал десять дней, а то и больше, на два дня свадьбы приятеля конунга через всю заснеженную страну верхом на лошадке - ехали на недели!). Но как развлекать гостей неделями? Тут на помощь приходят сказители - скальды. Хороший скальд знал много историй, приукрашивал и менял их в зависимости от настроения, желания клиента, присутствующих гостей, вплетал в уже достаточно завернутый сюжет родственников присутствующих конунгов, высмеивал их врагов, придумывал им различные злоключения.

Цель создания и так называемая целевая аудитория определяла содержание и сюжет саг  - в основном, во всех сагах, а "Сага о Ньяле" - это практически прототип, образец скандинавских саг, обязательны две сюжетные линии  - поле брани, подвиги, битвы (мужская линия) и любовные истории, измены, предательства, отравления (женская линия).
В сложном завёрнутом скальдом сюжете эти линии тесно и витиевато переплетались, добавлялись новые ветви, новые герои, новые приключения, и всё это образовывало замысловатый сюжет долгой исландской саги.

В "Саге о Ньяле" главный герой - один из влиятельных конунгов Исландии 980-1010 годов - Ньял. Он не отличается военными доблестями, но превосходит других острым умом, проницательностью, умелой дипломатичной политикой в отношении правящих конунгов. В тексте присутствует даже намек о его гомосексуальности - в одной из устных бранных перепалок с соседкой его жена Бергтора получает обидный намек на этот факт, неоднократно подчеркивается факт о его моложавости, румяном лице, отсутствии бороды (она просто не росла - у викинга!), отсутствии своих детей. 

Другой главный герой, друг Ньяла - Гуннар - типичный правящий доблестный конунг - смелый, сильный и с бородой. Оба герои положительные. У обоих предыстория. У обоих жены. Жены, женщины в исландской саге вообще, заслуживают отдельного упоминания - что за характеры описываются! Казалось бы в социуме того времени и такое внимание к психологии женщин! "Сагу о Ньяле" можно читать, пожалуй, только из-за них! Женщины определяют всю жизнь, влияют на решения мужчин, меняют политику, и, как в случае с Гуннаром, оборачиваются смертью, в наказание за проступок случившийся много лет назад. 

"Сага о Ньяле" - это, в некотором смысле, средневековый скандинавский детектив, где есть все, чтобы заинтересовать самого придирчивого читателя. И это совсем не кажется странным - нужно только вспомнить для чего и для кого эта Сага создавалась, полировалась веками, оттачивала сюжетные линии, выписывала действующих лиц.

Пусть вас не пугает жанр: исландская сага (и в этом случае "сага о Ньяле" совсем не исключение) - это самый удачные сплав детектива и женского романа про мужественных викингов и дерзких гордых скандинавских красавиц. 
А в прекрасном переводе наших замечательных скандинавистов той самой "старой школы": С.Д. Кацнельсона, В.П. Беркова, М.И. Стеблина-Каменского, О.А Смирницкой, это произведение получило новые грани, новое звучание, новый голос на русском языке.




Copyright © 2014 by Olga Johannesson

"The mountains where you have not been yet..."

One Russian poet, actor, singer and song-writer  asked a question in one of his songs: "What is better than the mountains?" and answered: "The mountains where you haven't been yet". The song being so well-known, the lyrics haven't struck me until now when I actually started to go to the mountains.
Every week I climb one mountain with a group of people in a small icy island in the North Atlantic, the mountain can be small and gentle or high and steep, sometimes we enjoy good weather, but often we are in a blinding blizzard. No matter how different the walks are, the end point is always the same - it is breathtaking, magnificent and worth going.
Walking gives you all the time in the world to go down to your thoughts, here I tried to jot down some of them. On mountains.

on the photo: Kerhólakambur on the 22nd of February 2014

Early Sunday morning is difficult enough: alarm-clock sharply cuts through the consciousness, you open the eyes - the time has come - you are about to be born. Mercilessly. Irreversibly. By that very moment I am dissolved completely in the agonizing empathy of the pure and innate emotion of a new born, halting with all my civilized nature a deep animal howl. Steps are feeble and shaky, sight is impaired by a blinding light of a sudden bathroom light-bulb, cold is wrapping limbs, stomach gets in a knot with a realization of inevitability of the following events; a splash of cold water in the face - there, I am ready to burst out crying, the world has to hear my voice and it suddenly gets easier.
Reviving gulps of coffee evoke the primate memory of a mother´s pacifying breasts - life gradually gets its true colours. Birth is finished, life (a mountain) waits ahead.
(setja te á brúsa og fara á fjöll...)

It is not by chance that I employed a metaphor of life here - to me climbing a mountain is similar to a living a life in a miniature: half of the way you struggle to get up, lose all your strength, leave aspirations behind, forget why you had to do that, get exhausted, and then, before you know, after a small glimpse of joy, you suddenly start to slide over the hill so fast you never believe you had been there. Sounds familiar? Yeah, and it´s called "a mountain".

A mountain itself is a powerful positive concept for many things in our life, primarily something difficult, demanding (whether an experience, relationship, or work) but, eventually, worth going through. The proof to this is numerous poems, songs, quotations, images and metaphors in all creative art, both verbal and non-verbal.

The great book of the mankind utilized this image at best - all the meaningful episodes happen closer to God, therefore, on the mountain. Among those are: The Mount Sinai, where Moses received the gift of Law, the Ten Commandments; Moses and Elijah encounter God on the mountain top in the Old Testament. In the New Testament Jesus appoints His twelve disciples on the mountain, delivers His sermon on Beatitudes in the Sermon on the Mount, there happen His final discourse and Transfiguration - some of what I remember.
In the Quran mountains are portrayed as stabilizers, as fixers of the earthly life: "Have We not made the earth as a wide expanse, And the mountains as pegs?". And lets not forget the powerful Four Sacred Mountains of Buddhism (Taoism). It is just obvious that such a meaningful and distinct landmark could not simply been overlooked by a man.

The religious connotations of the mountains being so strong, even in the twenties century literature one of my favourite writers - Aldous Huxley - endows mountains with a sacred meaning: "My father considered the walk among the mountains as the equivalent to the churchgoing" - which we all, after all do, together on a good Sunday morning.

Besides divine, there is a lot of earthly and insignificant matters, of course. Like the life itself, a walk up the mountain is overly romanticized, mostly by the highly metaphoric, hence poetic nature of the latter. For many people the attraction components are the ones which comprise the life yet again:

Nature: The only thing you actually watch most of the time is the exact distance between the feet and butt of the person who walks in front of you. The direction of the stare is most often dictated by the weather conditions (unless there´s something specifically interesting to look at): the better the weather the higher the stare is fixed, which also gives a possibility to employ the side vision and actually to see some natural beauties (snow) on a good day. But mostly, as I said, you just look down into the footsteps of the front person.

Fun: Most of the walk is difficult in this or that way: if it´s not the blizzard which gets behind the eyelids and hits the face (must get the seal fat next time I am in the ocean), it can be the path itself - going straight up or sloping abruptly down. There can be a lot of tricky ice under the fresh snow or sharp lava pieces, which heighten the chances of twisting the old joints; it can be small round stones, which primary purpose of being is only to take you downhill with a German motorbahn speed. It can be anything. It can be anything unexpected.

People: As in real life there are people around you - coworkers, neighbours, acquaintances, maybe friends and relatives, all walking with you - same time, same path, same destination. Mostly we walk silently with our thoughts. Once I imagined, what if we were thinking out loud, or if there was a person who could read our thoughts, how soon that person would go crazy? We all carry our burdens with us, everywhere, every time. And we take them with us up the mountain. Exactly as in the real life, most of the time each of us is alone there, and what is more difficult, alone with oneself.

Purpose: Often I was thinking why do we go there? Apart that it is a good physical exercise (still, running on a good day is much nicer, my moderately handsome husband says), it is (at least to me) a rather difficult task to complete every weekend. Edmund Hillary answered: "Because it is there". Gunnlaugur Júlíusson said: "Because I can". Why do we live then? What´s the purpose of life? "42"? No, wait, isn´t it "52" now?

Excitement: If someone thinks that going up the mountain is only about excitement, fun and new impressions, you are as far from the truth as you can be - climbing the mountain, even the smallest mountain is actually hard work with a varying degree of difficulty, but always work. But the result is always rewarding. The harder it takes, the more fulfilling it gets, which makes it an exact illustration to my favourite proverb: "nothing in this life which is worth having comes easy" (remember an analogy with life?).

In this respect a question "why are you climbing the mountains?" is as absurd as "why do you live?" - because it is small life. But unlike the real life, here every time you get to experience a strong feeling of completion, yet another test being passed. And what makes it much more valuable - it is a victory over something so grandeur and impressive, so meaningful and potent in the whole history of the mankind, that it becomes close to a cleansing experience.

And me - a woman from a faraway country - for the last years I have been trying to make peace, if not friends, with this strong, cold and independent Iceland. And every time I take one of your mountains, I get closer to you despite that you seem not to care. After first ten you looked at me with interest, I know. We all carry our lunch in the bag pack and coffee in the flask, we all go up for our different reasons, but on a good Sunday morning we are all united by a small victory, most important on ourselves.

At the end of the day, as William Blake said: "Great things are done when men and mountains meet; This is not done by jostling in the street".

So, it´s life. It hard and wonderful. Suck it up.

Сага о бесценном хлебе.

Несколько лет назад мне в руки попалась небольшая книжка Халлдора Лакснесса, о которой я раньше не слышала, более того, даже никогда не видела в русском переводе. Надо сказать, единственного исландского нобелевского лауреата по литературе переводили не много, а теперь, в наше время, и совсем российские издательства незаслуженно его забыли. Книга была размером всего в несколько страниц, с хорошими иллюстрациями, и настолько меня поразила своей простой и очевидной житейской мудростью, что, признаюсь, произвела на меня неизгладимое впечатление.

Прошло время. Часто случается так, что некоторые вещи покидают нас, забываются, стираются новыми впечатлениями, откладываются на дальние полки сознания и пылятся там, пока не придет их время. Так произошло и с этим проведением, до тех пор, пока я не оказалась в тех самых местах, описываемых Лакснессом - именно около той самой церкви в долине Мосфелль.

Эта книга - простая философия доброй жизни - небольшая, практически библейская притча, оставляет неизгладимый след в душе и делает жизнь немного понятнее и светлее. Переводов этого произведения на русский язык, насколько мне известно, не существует, как не существует и перевода более крупного произведения ("Приходские хроники" исл. Innansveitarkróníka), куда изначально по замыслу автора входила эта история. 

В переводе на английский язык переводчик Магнус Магнуссон немного изменил заголовок, сделав его аллюзивным к библейскому тексту: "The Bread of Life" (Хлеб жизни (Иоанн 6:35) что, на мой взгляд, представляет собой интересный стилистический прием, ведь в целом, произведение это имеет глубоко христианский смысл. Очевидно, что Лакснесс и сам придавал такой смысл произведению - об этом свидетельствует наличие в тексте цитат из Библии, и, собственно, сама тематика рассказа, и поэтому такой перевод заголовка не противоречит смыслу, более того, как бы выносит на поверхность скрытый авторский художественный замысел, являясь при этом явной находкой переводчика. Однако, в своем переводе я постаралась сохранить авторский заголовок (исл. Sagan af brauðinu dýru).

Остается также неизвестным, происходили ли описываемые в книге события на самом деле. В тексте произведения Лакснесс дает прямую ссылку на еженедельник "Век" (исл. Öldin) при этом указывает и число, и год издания (29 июня 1888 года). Еженедельник такой действительно существует в Исландии, но в указанный год не издавался.    

Хочется также отметить некоторую культурологическую специфику текста. Дело в том, что в произведении описывается способ приготовления хлеба отличный от традиционного общепринятого: в Исландии при практически отсутсвии лесов и древесины хлеб не выпекали традиционно на огне, а "томили" днями в так называемых горячих источниках, песках или жидкой глине, в местах, где горячие источники приближались или выходили на поверхность земли. Хлеб помещали в горшок, который ставили в горячую землю, песок или прямо в кипящую воду и оставляли на несколько дней. Через несколько дней хлеб забирали, заменяя его место в горшке новым тестом. Конечно, хлеб так больше не пекут. Вот такая интересная Исландия.  

современная церковь в долине Моссвель

Халлдор Лакснесс.
Сага о бесценном хлебе. 

Моя церковь была в Мосфелле, в долине Мосфелльсдалур. Но та именно церковь, в которую я ходил, была снесена в 1888 году, согласно новому закону, по которому все небольшие церкви, заброшенные церкви, молитвенные дома, часовни и всякого рода подобные сооружения малочисленных приходов подлежали снесению и последующему замещению большими церквями в укрупнённых приходах.

Двадцать девятого июля того самого года, когда была снесена старая церковь в Мосфелле, в еженедельной газете "Век" появилась небольшая статья под заголовком "Бесценный хлеб". Каждый, кому не лень разбирать старые подписки газет, может прийти в библиотеку и найти там эту историю:

Не так давно двадцатилетняя девушка по имени Гудрун Йоунсдоттир заблудилась на болотах и провела там три дня. Болотистая местность была расположена на высокогорье долины Мосфелльсдалур, куда её послали забрать хлеб. Гудрун, служанку в доме приходского священника церкви в Мосфелле (хотя, конечно, сейчас священника, как такового, там нет, так как церковь была снесена) послали забрать трехкилограммовый хлеб, который пекся в горшке в горячих источниках на приходской земле к югу от реки. Приготовления хлеба в горячей глине в тех местах было привычным делом. Как обычно, при себе девушка имела деревянный короб, в котором лежало сырое ржаное тесто, который она должна была положить в горшок на место готового хлеба.

высокогорные болота в долине Мосфелльсдалур

Не смотря на то, что в тот весенний вечер погода  была ясная, внезапно спустился плотный туман. Когда девушка переложила тесто на место готового хлеба и направилась по обыкновению обратно в дом священника с готовым хлебом в коробе, она заблудилась в тумане, хотя и проделывала этот путь уже добрую сотню раз. Вместо того, чтобы идти на север, куда она должна была направиться, она пошла прямо на юг, и оказалась в незнакомой местности в болотистой равнине, зажатой между двух гор. Она держала путь вдоль ручьев, следуя всегда против их течения, пока не достигла обширных и безлюдных болотистых равнин Мосфелльсдалура. Болота принадлежали церкви и в летнее время использовались многими прихожанами как пастбища, но постоянно там никто не жил.

Долгое время девушка думала, что идет правильной дорогой домой, в дом священника в Мосфелль; она была почти уверена, что видит знакомую местность. Но когда она поняла, что проходит те места, где она уже была - тот же валун, та же излучина ручья, та же кочка травы, тогда она забеспокоилась. Короче говоря, всю ночь она бродила по равнине далеко от населенной местности.  

Как раз в то время, когда развивались события, описанные в вышеупомянутой статье в "Веке", в Мосфелле сносили старую церковь. Плотники пришли рано утром, закипела работа, жена пастора к тому времени уже покинула приход, и сам пастор готовился к отъезду, и, казалось, что никто даже не заметил, что хлеба не было. Когда обнаружилось, что девушки тоже нет, никто и не подумал, что она могла быть на болотах. Сначала было высказано предположение, что, возможно, она направилась навестить родственников, проживающих в нижней части равнины. Однако опрос родственников показал, что это было не так. И, так как туман в равнине так и не рассеялся, стало очевидно, что девушка, должно быть, заблудилась. На третий день группа людей отправилась на поиски девушки. На утро четвертого дня они обнаружили её следы на небольшом отрезке земли на каменистой местности высокогорья, и около полудня у так называемого Хенгафелля нашли и саму девушку спящей на небольшом холме, укрытым по сторонам вереском. На небольшом участке земли недалеко от себя она нацарапала пальцем свои инициалы "Г.Й.", а некоторые утверждают, что рядом присутствовала и часть её завещания.

К тому времени, когда девушку нашли, туман начал понемногу рассеиваться. Два фермера, её соседа и друга, наткнулись на спящую девушку на небольшой возвышенности, одной рукой она крепко прижимала к себе короб с хлебом.  Когда мужчинам удалось её разбудить, она не узнала их, вскочила на ноги, закричала и побежала, что было силы, прижимая к груди короб. Рассудок её был настолько слаб, что ей показалось, что она никогда не видела своих друзей раньше, более того, она была убеждена, что это были бандиты и воры, намеревающиеся её убить и отобрать у неё хлеб. Когда же они в конце-концов догнали и поймали её, она вцепилась в них как дикая кошка, с силой, которая никак не стала меньше за три дня и три ночи, проведенные на болотах. Здесь следует отметить, что Гудрун Йоунсдоттир по силе могла дать фору любому мужчине в Мосфелльсдалуре, и в тот день она дважды одерживала верх над ними, пока как им всё-таки не удалось скрутить её. После этого они отвели плачущую девушку с высокогорной пустоши Мосфелльсдалура в Брингур, крайней ферме у болот. Туман к тому времени начал рассеиваться, но небо всё ещё было серым.

Девушка отказалась отвечать на какие-либо вопросы о том, что произошло. Также она отказалась от какой-либо пищи, заявив, что у неё было достаточно дождевой воды, которую она три дня и три ночи пила из неровностей камней на болотах, и теперь ни в чем не нуждалась.      

К тому времени как они добрались до границы болотистого высокогорья, солнце уже ярко освещало всю местность до самого моря. Девушка начала узнавать мужчин, которые её сопровождали и наконец поняла, что это были её соседи. После трех дней и ночей проведенных в промозглом тумане она вымокла до нитки и потеряла туфли и чулки. Но хлеб, за которым её послали, лежал нетронутым в коробе.

Вот это и была вкратце та самая статья, которая была опубликована в еженедельнике "Век" за четырнадцать лет до того как появился на свет ваш покорный слуга. Я знаю, что эта история была напечатана также и в других изданиях того времени, так что вышеупомянутый хлеб стал известен по всей Исландии и даже далеко за её пределами.

Случилось так, что автор знал эту женщину лично. В то время автор жил в Мосфелльсдалуре, возил молоко на рынок в Рейкьявик и по воскресным дням старался лучше всех петь в церковном хоре. В то время Гудрун Йоунстдоттир была уже пожилой женщиной.
Однажды, когда мне представилась такая возможность я задал ей несколько вопросов: "Вы испугались, Гудрун, когда поняли, что можете провести остаток дней своих на высокогорье Мосфелля?"
Женщина отвечала: "Разве не об этом говорит старый пастор Йоханн в своих проповедях - что нечестивый скитается за куском хлеба повсюду?**
Я заблудилась в тумане в долине в среду вечером - пошла на юг вместо того, чтобы идти на север, а потом повернула на восток, вместо того, чтобы идти на запад."

"И на вас не находило отчаянье?" спросил я.

"Да что ты!" произнесла женщина. "Больше всего я боялась, что я не поспею на вечернюю воскресную службу в церкви в Мосфелле"

"И вы успели?" спросил я.
"Нет," ответила женщина. "Никто не пришел на ту службу, ни живые ни мёртвые. Знаешь ведь, церковь в Мосфелле как раз начали разбирать в тот день, когда я потерялась."

"Вы совсем не боялись?"
"А чего мне было боятся? Вообще-то ничего там такого не было, чего можно было бы бояться. Темноты уже не было, по-крайней мере не в разгар лета. В первую ночь я немного замерзла, потому что промокла до нитки. Но на следующий день согрелась и посмеялась сама над собой как я ходила кругами. В ту ночь я подумала, что теряю рассудок. Но с восходом солнца на следующее утро лучик света на мгновение прорезал туман. А  я опять ходила кругами и на следующий день. Такой недотёпы я ещё не видывала!".

"О чем вы думали?" спросил я.
"А ты думаешь о чем такая недотёпа может думать? Она только думала о том, какая она всё-таки недотёпа, а больше ни о чем."

Следующий вопрос: "Правда, что вы составили там в тумане свое завещание?"
"Так у меня не много чего оставлять," сказала Гудрун Йоунсдоттир. " У меня всего-то было три ягненка и всё. Ну, в первый день я решила, что, если не опозорю себя перед Богом и людьми, погибнув на болотах в разгар лета, то отдам одного ягненка церкви в Мосфелле."

"А вы думаете, что это могло вам помочь?" спросил я.
"Помочь? Да совсем ничем это не помогло! Понятное дело, что в церкви в Мосфелле не такие дураки, чтобы возится со мною из-за ягненка. На следующую ночь я решила отдать церкви и второго ягненка, ни прося ничего в замен, даже свою жизнь. После этого я вроде как начала понимать, что возможно совсем домой не попаду, и как бы тогда святая церковь поняла, что я отдала им ягнят? И если ничего в записях бы не осталось, а я так и не добралась бы до дома, кому бы достались бедняжки? У меня нет родных. Так вот в последнюю ночь мне пришло в голову написать пальцем на земле "Мои ягнята принадлежат церкви в Мосфелле". И дальше первые буквы моего имени - "Г.Й." После этого я забралась на небольшой холмик, покрытый мхом и вереском и почувствовала себя очень счастливой, потому что я только что отдала всех моих ягнят, даже записала это, и ничего не просила в замен. Я была рада, что церковь в Мосфелле получит моих благословенных ягнят, так как это всегда была и будет моей церковью. И после этого я заснула."  

Потом я спросил её почему она вскочила и бросилась бежать, когда пришли люди и разбудили её.
"Ааа... я так сладко спала," ответила женщина. "Никогда ещё в жизни я так сладко не спала, как будто бы умерла и была ни в мире ни в этом, ни в ином, мой дорогой. Совсем они никакого мне одолжения не сделали, разбудив меня снова."

"Правда ли что вы боролись с двумя своими добрыми друзьями, когда они в конце-концов вас нашли и хотели отвести вас домой?"
"Скажу я так, я как бы не в себе была, когда проснулась," - ответила женщина. "Я этих бедолаг вообще не узнала. Слышала, говорили, что я просто налетела на них и сбила с ног. Они кончено же это лучше меня помнят, бедные. А ты где это услышал, мой дорогой? Кто это распускает язык о таких происшествиях перед детьми?"

"И вы не взяли у них ни кофе, ни кусочка хлеба? Я об этом тоже слышал."
"Вот ещё!"
"Неужели к тому времени вам совсем не хотелось есть"
"Человеку не нужно всё время есть," сказала женщина. "Это плохая привычка".

Наконец я спросил её о том, что многие люди считали самым странным во всей этой истории: почему всё это время пока она плутала, она так и не притронулась к большому куску хлеба, который прижимала к себе всё это время долгих своих скитаний по горам и долинам? Такой кусок хлеба, весом почти три килограмма, позволил бы любому продержаться целую неделю, а то и две или больше, если есть его маленькими порциями.

Женщина просто онемела от такого абсурдного предположения, которое могло прийти на ум желторотому юнцу. Она даже разозлилась.
"Нельзя же есть то, что тебе доверили, мальчик! Никогда! Ни при каких обстоятельствах!"

"Разве вам было всё равно будете вы живы или погибните, разве вы думали только о хлебе?" спросил я.
"Если тебе что-то доверили, тебе же верят," отвечала женщина.
"Нужно ли быть таким уж верным своему господину?"
Женщина отвечала, "Человек не должен держать ответ ни перед кем, кроме самого себя"

"И всё таки, разве вы не радовались, когда снова увидели солнце, и поняли, что вы всё ещё живы, Гудрун?"
 Женщина ответила, что конечно она была рада, что ей было отпущено ещё жизни, но и также была благодарна за возможность уйти из неё.
"Моя прабабушка очень тяжело умирала," сказала она. "В конце-концов пришлось надеть ей на голову горшок, в те дни так делали, когда так случалось."

Но вскоре они нашли дорогу обратно, достигли края болот, туман рассеялся, и вновь перед ними появился мир полный разнообразия и солнечного света.
Я сказал, что это всё так сногсшибательно, но, боюсь, она не поняла этого слова. Пока туман рассеивался, сказала она, ей долго не удавалось понять, где она, и что же вообще она делала там, идя по болотам с двумя парнями? Внезапно вышло солнце. Туман расселся. Первое, что узнала девушка, было небо. Когда она увидела вдалеке море, то поняла где находится. Потом она увидела свою родную долину Мосфелльсдалур, уютно раскинувшуюся перед ней в низине. И, наконец, она узнала лица двух мужчин, которые сопровождали её. "А потом, первое, что пришло мне в голову," сказала женщина, "было то, что я захотела кофе".

старая церковь в Мосфелле (около 1881 года)

Ваш покорный слуга с тех пор часто вспоминал о той истории и о хлебе, который почел бы за честь иметь любой человек.

"А что стало с тем хлебом?" спросил я.
 "Ой, ну я даже не помню," отвечала Гудрун Йоунсдоттир, служанка в доме викария, а ныне пожилая женщина с бледным лицом. "Наверное лошадям отдали. Они стояли на дворе голодные и беспокойные, ждали пока их нагрузят древесиной, оставшейся от церкви в Мосфелле."


** Книга Иова 15:20-35

Copyright © 2014 by Olga Johannesson

Саги об Исландцах. Свейн.

source of photo

Свет погас в понедельник. Неожиданно, раз и всё померкло, как будто на Свейна сверху упало огромное плотное тёмное одеяло. Показалось, что вроде бы даже стало как-то теплее. Как в детстве, перед сном, плотная пуховая чернота внезапно обволокла его. Словно стряхивая это темное наваждение, Свейн закрыл и снова открыл глаза, но тьма не пропала, стала, правда, немного тоньше, посерела, обозначились узкие полоски лунного света, пробивающегося под дверь, стало различимо видно очертание окна. 

В этих краях отключение света было нередко - сильные ветра, подземные толчки, камнепады, оползни, всё это приводило к обрыву проводов, гас свет, пропадала телефонная связь, люди, и так не избалованные близостью к цивилизации, оказывались совсем отрезаны от окружающего мира. К счастью, обычно длилось это не долго, не больше пары часов. В сарае где-то был запасной генератор, но отец включал его один или два раза за всю жизнь, и Свейн толком не знал как к нему подступиться, да и лень было. 

Отца давно не было в живых - он погиб в горах, когда Свейну было десять лет. Братьев и сестёр у него тоже не было. Так и жили они с матерью всё это время в Гуннарстадире - маленькой ферме на юге Исландии. 

Смерть отца как бы прошла мимо него. Он читал о том, как люди переживали горе, отчетливо помнил тот день, когда матери сказали, что отца больше нет в живых, помнил первые дни, когда мать просто исчезла, испарилась из этого мира, ничего не замечала, ни с кем не разговаривала, нечего не ела, даже его, Свейна, словно не видела. Он помнил первые месяцы, когда он просыпался ночью и слышал сквозь тонкую фанерную стену сдавленные рыдания матери, видел утром на кухне её красные глаза и опухшее лицо. Для него это всё называлось горе, но сам он своего личного горя так и не почувствовал, не пережил и не понял. 

В школе, первые месяцы после смерти отца, все, особенно учителя, относились к нему с большим участием, как бы оберегали его, лишний раз обходили стороной, старались не огорчать, даже плохих оценок не ставили. Это только удивляло Свейна, но потом всё прошло, забылось, жизнь вернулась на круги своя, просто отца больше в ней не было.

Конечно, он скучал по отцу, но это было сродни поломки любимой игрушки, или пропажи любимого ягненка, как будто что-то потерялось - было, а теперь нет. Свейн с отцом никогда не были близки, отец всё время работал в стойле, с овцами, на тракторе в поле, выпивал с друзьями, и Свейн жил как бы рядом с ним, вёл свою незамысловатую мальчишечью жизнь как бы параллельно отцовской. И когда отец пропал, то для Свейна, в его маленькой короткой жизни, больших заметных изменений не произошло. Так, горе обошло Свейна стороной. 

Мать пережила своего мужа на тридцать лет - почти всю свою жизнь Свейн жил один с матерью. Мать умерла месяц назад, просто, спокойно, утром в своей кровати. Умерла как и жила - достойно и одиноко. Как обычно утром он зашел к ней в комнату поздороваться - она уже долгое время не вставала - ранняя смерть отца, заботы о ферме, неженская тяжелая работа быстро высушили маленькую, сильную и волевую женщину. Ей было всего-то чуть за семьдесят, но жизнь, взяв от неё всё что можно, все силы её, всю волю и характер, словно пережевав её, выпив до дна и потеряв к ней интерес, в конце-концов отпустила её - однажды утром бесшумно вышла из её комнаты, закрыв за собой дверь. 

Хальгерда - так звали мать Свейна, была женщиной красивой и умной. Единственная дочь богатого фермера из Кверагерди, она, наперекор своему отцу, вышла замуж за отца Свейна - младшего брата семи сестер с маленькой фермы Гуннарстадир. Ферма была небольшой: всего сто голов овец, некрепкий, старый, плохо изолированный от холода и ветров, дом, полуразвалившийся сарай, да старый ворчливый свёкор - вот и всё, что досталось ей после свадьбы. Сёстры к тому времени уже все вышли замуж и разъехались, отец мужа прожил с ними не долго - к старости он стал выпивать ещё больше. Своенравная и красивая Хальгерда долго не могла привыкнуть к пьянству и беспорядку в доме, и после смерти свёкра, на второй день натерла в доме полы и сама перекрасила все стены, словно стёрла прошлое из жизни и полноправно вступила в свои права хозяйки фермы. 

Муж не возражал. В первый год выяснилось, что он был человеком безвольным, так же, как и оба его родителя, склонным к выпивке, и, через год, когда родился Свейн, пережив неизбежное разочарование в семейной жизни, Хальгерда приняла нелегкое, внутреннее свое собственное решение и вскоре стала известна всей округе как жесткая, решительная и умная хозяйка Гуннарстадира. 

Дела на ферме сразу пошли на поправку, увеличилось поголовье овец, построили два новых загона, начали строительство нового дома, на ферме появились наемные сезонные работники. На мужа, с его нечастыми, но затяжными запоями, Хальгерда смотрела как бы сквозь пальцы - она давно смирилась со своей участью и приняла вещи такими, как они есть. В конце-концов он ей не мешал, в дела фермы не лез, соглашался со всеми её решениями, на правах совладельца подписывал нужные бумаги и даже выполнял большую часть физической работы. 

Свейн рос послушным, тихим ребенком. В школе он особо не выделялся, учился средне, главное, чтобы из школы не выгоняли, но учиться ему не нравилось, в старшие классы он не пошел и с пятнадцати лет стал работать на ферме. Интересов особых у него тоже не было, читать он не любил, да и нечего было читать на ферме, телевизора и компьютера у них не было. Рано утром уходил он в овчарню, днём работал в поле на тракторе, обедал и снова уходил работать, возвращался ближе к ночи, ужинал и ложился спать, проваливался в теплую черную тьму - под одеяло. 

С девушками ему тоже не везло. В школе, когда стали образовываться вокруг первые парочки, ему было не интересно, а потом… Однажды, когда ему было лет шестнадцать, он в первый раз напился на танцах во Флузире, и пьяный в первый раз целовался с какой-то девушкой, а может и женщиной, точно не помнил. На утро он проснулся в амбаре без штанов, голова раскалывалась, муторно и грязно было на душе, а от чего, он толком так и не понял, но после этого случая, к девушкам он старался не подходить. Да и мать, хоть никогда этого вслух не произносила, давала ему понять, что как-то не одобряла его встречи с девушками, то ли ревность в этом была какая, то ли ещё что, но Свейн об этом много не думал - так было даже спокойнее. Это и была его жизнь - работа, еда и теплый, тёмный, долгожданный сон. 

По совету друга с соседней фермы, Рагнара - полной противоположности Свейна - уверенного в себе, большого рыжего громкого парня, отца четверых таких же огненно рыжих сорванцов, после смерти матери Свейн купил в Сельфоссе компьютер, простой ноутбук. Рагнар был его единственным другом. Что влекло их друг у другу было для всех загадкой, но с самого детства, с тех первых месяцев, когда летом в жаркие сенокосные сезоны оставляли их матери вдвоем с одной няней, Свейн и Рагнар, похоже, навсегда связали свои жизни. По-разному сложились их судьбы - Рагнар удачно женился молодым, уже было четыре сына. Дом их был шумный, полный гостей, детей, сезонных работников, собак, кошек, птиц: всё в нем бурлило, кипело, шумело, жизнь била ключом. А Свейн теперь жил один.

Ноутбук он долго осваивал, привыкал к светящимся кнопочкам, яркому экрану, но с этой покупкой жизнь его впервые обрела цвет - робкие, пастельные краски одинокой жизни сорокалетнего фермера с юга Исландии - за первую неделю столько всего нового узнал Свейн, как будто и не жил ещё, и больше не манило его своим теплом, темнотой и защитой надёжное пуховое одеяло, все ночи напролет просиживал он у компьютера - смотрел на мир, читал, путешествовал, учился, впитывал всё, что прошло мимо. 

А в понедельник погас свет.  Вдруг погас мир Свейна, оставив его впервые за всё время после смерти матери один на один со своими мыслями, один на один с самим собой. И понял Свейн, так внезапно, остро и больно ощутил он свое одиночество - полное, бесповоротное, неизменное, обреченное. Он вспомнил мать, нет, не в те последние годы, а в давний летний день, когда ему было лет пять, вспомнил он её, тонкую, невысокую, в простом цветастом хлопковом платье, отчетливо представилось ему как она развешивала бельё на верёвку, как весело и беззаботно играл с ней ветер, подхватывал подол её платья, закидывал в лицо развешанные наволочки, путал, заворачивал простыни в её руках, и как смеялась она, и разговаривала с ветром и с сыном. Как подхватила она его на руки и закружила… Так больно от чего-то вдруг стало Свейну, как-будто кто-то в драке подло ударил его в грудь - сбилось дыхание, похолодели руки. 

Серое окно было уже совсем различимо - глаза привыкли к темноте. За окном нетронутый гладкий белый снег. Кое-где робко пробивались редкими стежками, рассыпанными по белому покрывалу, коричневые ниточки - остатки прошлогодней травы, одинокие и беззащитные. Буран, который, скорее всего и оборвал провода, прекратился также внезапно как и начался. Холодная, далёкая в вечности своей и безучастная к горестям людским луна освещала поля, справа - амбар, рядом с ним - овчарня, левее - гараж, у гаража - трактор, за трактором - опять поля, а вдалеке должны были быть огни фермы Рагнара, то там было пусто - тьма. Значит, у них тоже отключился свет. Было трудно сказать, сколько Свейн просидел без движения. Очнулся от того, что звонил мобильный, Рагнар кричал в трубку:
- Ну что, старик, как ты там? Я гляжу, тоже нет света? Я звонил на станцию в Сельфосс, в этот раз дело плохо, дадут только к середине недели. Тебе надо что? - Рагнар не мог нормально говорить в телефон, он разговаривал так, как-будто пытался докричаться до невидимого собеседника через пространство, чем вызывал постоянные незлые насмешки жены и детей.    
- Да вроде всё нормально, Рагги, спасибо. - Тоска немного отпустила, испугалась громкого жизнеутверждающего Рагнара. 
- Ну, давай, тогда, звони, если что. - Не дожидаясь ответа друг повесил трубку.

Свейн включил компьютер, батареи хватит ещё на три часа, а потом? Он покормил овец, поставил трактор в гараж, есть не хотелось. 
- А потом, а потом будем думать, что будет потом. - скороговоркой произнёс Свейн и снова открыл ноутбук. 
На стартовой странице всплыла реклама - женщины из Украины, России, Белоруссии. Обычно он сразу закрывал такие страницы, опасаясь в равной степени и женщин, и обмана, и компьютерных вирусов но в этот раз вопреки самому себе нажал на улыбающийся квадратик "Елена, 30". 

****
Самолёт садился в московском аэропорту Шереметьево. Закрыты откидные столики, подняты шторки иллюминаторов. Под крылом понеслись домики, поля в снегу и деревья… Много-много деревьев. Свейн никогда не видел столько деревьев -  высокие, упрямые, тянутся вверх  - темно-зелёный колючий ковёр из сосен и елей. Пронеслось под крылом шоссе с медленно движущимися автомобилями. И, вдруг, заторопилась земля, понеслась навстречу Свейну, и самолет бесшумно сел в заснеженной январской Москве. Зазвонили телефоны, ещё договаривала свои обычные слова стюардесса, выруливал самолет, но люди уже торопились на выход, толкаясь в проходе, неуклюже пытаясь достать с полок сумки и чемоданы, заказывали такси, звонили родным и друзьям. Следующий рейс в далёкий северный город со странным названием Сыктывкар через пять часов. Повезло - не надо переезжать в другой аэропорт. Открыли двери самолета, поток людей подхватил Свейна и понес к новой жизни и паспортному контролю. Обратно ему уже дороги не было. 
- Purpose of visit? - не глядя на Свейна сквозь зубы спросил пограничник. 
- Tourism, - опасаясь ещё вопросов быстро ответил Свейн. Его английский был на уровне начальной школы. Всезнающий Рагнар советовал не вдаваться в подробности на границе в России. Да мыслимо ли - он, Свейн, в далёкой, почти экзотической стране. Он, Свейн, который всего один раз был в Рейкьявике, когда нужно было покупать новую деталь к трактору и пришлось ехать с Рагнаром. Он не то что бы не летал на самолёте раньше, он просто никогда раньше не видел самолёта. Он…
- Is Moscow your final destination? - прервал мысли Свейна пограничник. В этот раз он смотрел прямо в лицо Свейну, который, услышав слово final, понял вопрос.
- No, it is Sykty… Syktra… - название далекого города ржавым гвоздем зацепилось во рту и никак не вынималось. Обливаясь потом под теплой исландской курткой, Свейн судорожно вытащил из внутреннего кармана билет на следующий рейс. Пограничник посмотрел на билет, громко щёлкнула печать, и новый паспорт вместе с билетом оказался опять в руках Свейна. Россия. Москва. Елена…


- No! No! No-no-no-no! - полная женщина в дорогой шубе тыкала посадочным талоном в лицо Свейну, по проходу к ним уже торопливо шла стюардесса с приклеенной улыбкой. 
Разговор с женщиной в шубе был короткий - они оба просто не понимали друг друга. Очевидно было только одно - женщина хотела сесть и вела себя так, как-будто бы имела право сидеть на месте 15В, его, Свейна, месте в проходе, на котором уже сидел Свейн, согласно его, Свейна, посадочного талона. Они оба уже минут десять показывали друг другу свои посадочные талоны, на которых было напечатано 15В.

Стюардесса взяла оба талона в руки, перевела взгляд с одного на другой, и вдруг, охнув, перестала улыбаться, испуганно и раздраженно стала что-то быстро объяснять Свейну. Женщина в шубе снова начала кричать и стюардесса, оставив Свейна в беспокойных раздумьях, расталкивая пассажиров, побежала по проходу к кабине пилота. Даже по своему скудному жизненному опыту Свейн знал, что когда стюардесса перестает улыбаться, дело плохо. К счастью, самолет всё ещё был на земле. 

Обратно неулыбчивая стюардесса возвращалась уже в компании с такой же неулыбчивой старшей бортпроводницей: 
- You are in a wrong plane, sir.
“Wrong” is not a good word”,  по-английски подумал Свейн.



****
- Зойка, ты что??? Это какую это ты мою фотографию туда отправила? Ты вообще в своем уме? Меня не надо было вообще-то спросить? - Лена Молчанова, спокойная, точь-в-точь характер по фамилии, её и в классе все десять лет звали Молчанкой-Волчанкой за тихий нрав и колючий черный взгляд, в первый раз в своей спокойной жизни срывалась на крик. - Какое ещё агентство? Какой интернет?? Когда это вообще было? Что полгода назад и забыла уже? Мне что теперь делать?
- Лен, ну ты не волнуйся. - растерявшаяся от такой реакции, Зоя пыталась успокоить подругу. - Ну, приедет, ну, посмотрите друг на друга, он же не у тебя, в конце-концов, будет жить, а в гостинице, не понравится, уедет, и всё, делов-то. Встретишь его завтра...
- Встретишь?? Завтра?? Зоя… ты… ты… - Лена захлебнулась неожиданно подступившими к горлу рыданиями, - Зоя, да как ты могла, что я тебе сделала? А с Андрюшкой что? Куда Андрюшку дену? Что я ему скажу?

Андрюшка драматически развивающегося телефонного диалога не слышал, а к тому времени уже крепко спал. Андрюшка был Ленкиным светом в окошке, единственный её родной человек, двенадцатилетний сын, отличник, футболист. Папы у них не было, точнее он, конечно же был когда-то - Ленкин одноклассник, первая и единственная её любовь. В десятом классе Ленкина мама сказала: “будешь рожать”, а его родители сказали, что в Бауманке большой конкурс. Вот так и разошлись их дороги, особо не соединившись. Папа их быстро забыл, давно уже женился, жил в столице и в их жизни больше не появлялся. Ленка в институт не поступила, работала фитнес-инструктором, здоровый образ жизни стал популярен, тренер она была хороший, было много индивидуальных занятий, гибкий рабочий график, денег хватало - не шиковали, конечно, но и не бедствовали. В общем, жили, не тужили, ни от кого не зависели. И вот теперь это…
- Зой, ты мне скажи теперь по-порядку, - Лена стала немного успокаиваться. - Кто он, откуда, сколько лет, и что, вообще, мне с ним делать?
- Лен, не волнуйся, мне сказали, исландец, где-то сорок, на фотке ничего такой, блондинистый, не старый, я видела фотку, прямо викинг, - хихикнула Зойка, - хочешь тебе пошлю? - Ну вот, - снова затараторила Зойка, услышав всхлип и испугавшись новой волны рыданий, - ты его встреть завтра, рейс из Москвы, вечерний, ну я вроде как пообещала, что ты его встретишь, с Андрюшкой я посижу, довези до гостиницы, по дороге пообщаетесь, ты там сразу смекнешь, что он за человек…
- Пообщаетесь?? - взорвалась снова Лена, - На чём пообщаетесь? На пальцах?? На руках которые или на ногах?? Ты это не предусмотрела?? 
- Лен, ну чё ты, главное, не переживай, он уедет сразу и всё, делов-то…

****
Пассажиры, летевшие этим рейсом, уже не скрывая любопытства, в открытую разглядывали и даму в богатой шубе, и иностранца, и возбужденных бортпроводников. Не смотря на задержку рейса, иностранца было жалко - совершенно ничего не понимая в происходящем, он беспомощно переводил глаза с одной женщины на другую, которые, похоже, уже на всех языках мира пытались ему что-то объяснить, отчаянно жестикулируя, они тыкали ему в лицо посадочными талонами, совали в руки рюкзак и всячески пытались выпроводить из салона. Иностранец явно ничего не понимал, прижимал рюкзак к себе, опасливо поглядывал на злых русских женщин и медленно шёл к выходу, неуклюже задевая то рюкзаком, то коленом сидящих пассажиров. У выхода вторая стюардесса быстро говорила в бортовой телефон. Затем она что-то торопливо сказала человеку в ярко-жёлтом жилете, стоящем по другую сторону от выхода из самолёта. Свейн вышел, дверь в салон за ним захлопнулась, мягко и надежно повернулся замок. 

Перспектива пропасть в незнакомой стране без языка и багажа совсем не радовала Свейна. “Надо было английский учить, дурак” - ругался он на себя не переставая. Так было даже легче - это отвлекало от происходящего. А что происходило Свейн совсем не понимал.

- Ну что, давай, мужик, теперь, давай, run, run! - человек в ярко-жёлтом жилете буквально взял его в охапку, и они побежали по коридорам аэропорта. Рация в руках ярко-жёлтого шипела, кряхтела и визжала, не замолкая ни на минуту, а он на бегу, время от времени что-то в неё отвечал. Пару раз Свейн услышал знакомое слово “Сыктывкар”. Они бежали через взлётно-посадочную полосу прямо к трапу, на котором, с такой же недовольной хрипящей рацией в руках, стояла на пронизывающем ветру девушка с тоже в ярко-жёлтом жилете поверх тёмно-синего пуховика. Девушка взяла измученный посадочный талон Свейна из рук ярко-жёлтого, они быстро что-то сказали друг другу, и Свейн вошел в тёплый светлый салон точно такого же самолёта, какой он только что покинул. Стюардессы молча стояли у входа. Тишина в салоне. Сто пятьдесят давносидящих в душном самолёте пар глаз уставились на Свейна с таким непередаваемым словами выражением недовольства и раздражения, что каждый шаг по проходу давался ему как по пути на Голгофу. У десятого ряда взвизгнул и зарыдал ребёнок. Свейн подумал, всё, сейчас его разорвут.


****
- Ну что, прилетел? - Зойка уже в пятый раз звонила Лене на мобильный. 
- Нет, рейс задержали в Москве.
- Погода что ли?
- Говорят, кто-то самолёты перепутал, ждали пассажира. Знаешь, как в Шереметьево автобусы отъезжают от посадочного сектора к самолётам? Так тут один пассажир встречающим позвонил, рассказал, что кто-то перепутал автобусы, так чуть в Якутию не улетел. Больше часа ждали его. 
- Прикол… Ну ладно, что, волнуешься?
- Да нет, что уж теперь.


В Сыктывкаре была глубокая ночь. После всего пережитого Свейн уже ничего не чувствовал, ни голода, ни холода, ни усталости - он знал, умом понимал, что вот сейчас, еще пара минут и он увидит Елену, ту женщину ради которой он нарушил весь свой надежный порядок, сломал десятилетиями налаженное устройство жизни, женщину, ради которой он подался на край света, и, без языка, без денег, и багажа, чуть не пропал где-то в Сибири, перепутав самолёты. Он даже не волновался, когда самолёт сел, отчаянно тормозя и проскальзывая колесами по полосе, когда попадала с полок ручная кладь, заревел от испуга ребенок в десятом ряду. Он не волновался и совсем не чувствовал ни мороза, ни минус тридцати, когда шёл без шапки в расстегнутой куртке к зданию аэропорта в толпе измученных пассажиров, ничего не чувствовал и ни о чем не думал, пока взгляд его не остановились на маленькой женщине, в коротеньком пуховике, чёрные серьёзные глаза внимательно смотрели из под мохнатого капюшона и надвинутой на брови белой шапочки. Просто эта женщина стояла немного в стороне от всех встречающих, она как бы и не принадлежала к ним, она была вне толпы, вне людей, вне времени и места. Она просто стояла и смотрела. А потом улыбнулась. И он, сам не понимая почему, пошел к ней. Потянулся. Нашёл.


****
- Мам, смотри скорее, там Андрюшка! - Маша, прижимая к груди трехлетнюю Лену, мотнула головой по направлению к телевизору. На экране в вечернем выпуске Гуннар Егильссон представлял спортивные новости: "Андре Свейнссон забил решающий гол в матче со Словакией и вывел сборную Исландии в  финал этого сезона...".
"Андре... Свейнссон", подумала Лена Молчанова, "... Мариа Свейнсдоттир и маленькая Лена. А кто бы мог подумать, Зойка...".  

Copyright © 2013 by Olga Johannesson

Почтовый тракт

С почтой России у меня отношения всегда были натянутые: сама в гости не позову, и без острой необходимости не пойду. Придет, бывало, квиток об оплате, скажем, услуг телефона, так нет, пока ещё три (за воду, электричество и отопление) квитка не в ящике не появятся, в царство потерянного времени, недовольных женщин, активно борящихся против жизни пенсионерок, я ни ногой.

А иногда бывает обманка такая придёт - квитанция - мол, получите-ка посылочку-бандерольку на ваше имя. Заинтригуют так, что уведомление сразу не выкинешь, носишь в кармане, пальцы его трогают, и предательское сознание само по себе уже время визита на почту выбирает, когда народу поменьше, и смекает, по каким дням месяца пенсии и субсидии выдают, а когда сериалы какие показывают. И тут - повторное!

Придешь в один такой вечер на почту с замиранием сердца в приятных предчувствиях в сказочных ожиданиях получить письмо заказное или бандероль, займешь место в медленной и безнадёжной тягучей очереди, и чтобы себя хоть как-то от этой бессмысленности гадкой и липнущей к душе защитить, стоишь и гадаешь, кто же это такое приятственное неожиданно тебе послал.

Но вот подходит моё время, девушка без определенного возраста и цвета волос, не глядя на меня, ожидает появления вопроса в щели окна. Дрожащей рукой я протягиваю ей уведомление, но дорога к чуду дальняя, нелегкая, (три раза будет тебе матушка отказывать, а ты всё равно ножницы подавай), и летит мне бумажка эта в лицо обратно с лексикой в обществе почти приемлемой, но с интонацией довольно обидной, по причине того, что не заполнена обратная сторона квитанции. Тут, в затылок мне выдохнула вся очередь в верхней одежде в душном помещении три часа стоящая, такое осуждение в спину, мол, да как же ты растакая по земле ещё ходишь, дышишь, существуешь и очередь занимать осмеливаешься, да так, что стукнулось несчастное осуждение о мою спину, слезло грустно по гладкому пуховику на пол и поползло в грязный угол почтового отделения номер сорок шесть.

Заволновалась я перед лицом публичного осуждения, ах да, ну и ручки у меня, конечно, нет. Нет. Сумка дома. Ручка в сумке, в кармашке. И, вообще, я пишу на компьютере. На клавиатуре. Печатаю. Паспорт? Паспорт вроде есть, а можно ручку взять? Протискиваю жалобно трясущиеся пальчики под руку мужика в дубленке, который уже свою пенсию обсуждает с лексикой в обществе почти приемлемой, но с интонацией довольно обидной. Ручка, как собака на привязи, с надеждой рванула ко мне лизаться в лицо, но цепь натянулась, собака сдала назад, жалобно скуля и пожав хвост - ручка привязана. На бечевку. Дернула. Крепко привязана. Тогда вслед за пальчиками бледненькими пытаюсь сама протиснуться к стойке, чтобы обратную сторону, соответственно, заполнить. Мужик делается вдруг недовольным, смотрит, сдвинув брови в подмышку, кто так его от выяснения насущного пенсионного вопроса отвлекает. Я обливаюсь потом, уже шестым, остался последний, жалостливо смотрю ему в глаза, робко сую ему квиточек, мол, не сама это я, волею судеб тут я, и быстро залезаю к нему в дубленую теплую подмышку, и быстро, быстро, пока почта не закрылась, пока очередь не очнулась, пока мужик не передумал, пишу, пишу, пишу. И подпись. Куда?
- Девушка, а можно спросить?
- В очередь! ("мать твою" слышится эхом в не первой молодости приятном почтовом контральто). Ставлю подпись внизу. Смутно и судорожно вспоминается, что подпись должна быть всегда внизу. Да, внизу.

И тут начинается самое интересное - это как в игре Форт Байярд, вроде дошел до конца, и начинается самое интересное, теперь мне надо встать обратно к окошку. Дубленка мой, получил пенсию (какая пенсия, мужик здоровый?) недовольно запихивал купюры в кошелек, готовился уже на выход. Место у окошка заняла девица на худых задиетиных ногах в джинсах популярной зарубежной фирмы "Шонель". Бисер на перламутровой шапочке. Стразы на сапогах. Обсуждает кредит. Громко. Такая не пустит. За ней три бабули. Бодрые на вид. Стоят давно, по виду уже неделю. Нафталиновые шапочки, накрашенные губы. Шансов мало. Думаю. Начинаю паниковать. Жду.

И вот, о счастье! Трубы иерихонские взыграли, манна просыпалась на голову мою, Осанна, Осанна! Разверзлись врата райские - гаркнула женщина и открылось второе окно. Подаю с гордостью уведомление, вот, заполнила, говорю, с обеих сторон. Женщина смотрит на квиток, я волнуюсь как студент на экзамене после ответа, как любовник после первой любовной ночи, как министр спорта после Олимпиады. В общем, волнуюсь. Не сказав ни слова, женщина уходит. Воображение глупое, несмышленые, учит тебя жизнь всё учит, а ты все ещё воображение... А воображение уже рисует красками, что там она сейчас принесет: бандероль, нет, лучше, посылку! А там, книга, подарок от Ридерс дайджест, нет что это я, нет, лучше, шапочка! Хотя нет, зачем мне шапочка, там кофточка! Вязаная! Мама послала! Точно! Новый год же скоро, и она и послала! Ах, мама, молодец!...

Предательски ползет через прорезь в окошке что белое, тонкое, узкое и смотрит на меня отпечатанными бюрократическими буквочками. Не кофточка... даже не шапочка... Время мое истекло. Прозвучал гонг невидимый. Женщина гаркнула: "Следующий!"

Пытаясь осмыслить, что это у меня в руках, смутно начинаю понимать, что опять меня подло обманули - заманили и обманули, как ребенка на фантик. В руках у меня заказное письмо из пенсионного фонда, в котором мне сообщают, что на моем пенсионном счету двести пятнадцать рублей и двенадцать копеек, что на один рубль и пятьдесят две копейки больше, чем в прошлом полугодии. С новым годом, как говорится.

О, жизнь моя! Россия! Ради чего всё это!

В Исландии, однако, почта вежливая и цивилизованная. Довольно-таки приятно на почту в Исландии прогуляться вечером. Служители почты все интеллигентные, улыбчивые, политкорректно на английском разговаривают, даже между собой, дабы не обидеть присутствующего иностранца, который по-исландски не понимает. Очередей в Исландии нет как явления такового. А по стенам развешана всякая всячина: календарики, картинки, носки, ну чего только нет!

Зашла я однажды, прогуливаясь вечером, в центральный отдел почты: три сотрудника в красных футболках, стоят, улыбаются. Задумалась я, к кому бы пойти, чтобы двух других не обидеть. Как назло, все такие ровной приятной наружности молодые люди. Пошла налево, в смысле, к тому, что слева стоял. Подхожу, и говорю, вот, мол, бандероль, отправить её надо в Болгарию. "Хорошо, - говорит улыбчивый, - отправим, -  и как бы извиняется, - только вот индекса нет". "Так я не знаю индекса", - продолжаю я блаженно улыбаться (приятно так и даже щекотно так осознавать, что, а вот в России я бы уже пятый угол искала, а тут стою, улыбаюсь). "А и ничего страшного, сейчас, - говорит улыбчивый, - сейчас мы тут посмотрим". Посмотрел минут пять у себя тут, сказал индекс, взял маркер, сам на свёртке написал. Предложил дополнительную услугу по отслеживанию бандероли в этом месяце бесплатную. Извинился, что долго индекс искал.
В общем, к почте Исландии у меня претензий нет. Не придраться было. До вчерашнего дня.
 
Мизансцена первая. Одиннадцать утра. Четверг. Обычный декабрьский день. Ребенок спит дневным сном на улице в коляске. За окном на коляску тихо падает снег. Безветренно. Хороший, в общем, день.

Главная героиня наливает чай, берет трубку телефона, набирает номер почты (спокойным, улыбчивым голосом):
- Добрый день, мне кажется, что мне не приходит почта. Я жду одну бандероль и несколько писем.
Работник исландской почты (спокойно, улыбчиво):
- Да, вы правы, вам не приходит почта.
Главная героиня (нервно, с удивлением):
- Не приходит? А почему?
Работник исландской почты (спокойно, с пониманием):
- У вас на двери нет таблички с именами тех, кто живет в доме, поэтому почтальон относит всю вашу почту обратно, и мы её отправляем туда, откуда она пришла.
(долгая пауза)
 Главная героиня (возбужденно, сбиваясь с дыхания):
- Но, простите, мы же сообщили вам наш новый адрес, и на всей корреспонденции наш адрес и имена?
Работник исландской почты (спокойно, с пониманием):
- У нас такое правило, если на двери нет таблички с именем, то вся корреспонденция возвращается адресанту.

Мизансцена вторая. Прошло несколько минут. Обычный декабрьский день продолжается. Ребенок всё еще спит на улице в коляске. За окном так же тихо подает снег. Безветренно. Кружка чая на столе. Чай остыл.

Главная героиня (возбужденно, говорит быстро):
- Здравствуйте, мы у вас заказали табличку на дверь с нашими именами где-то месяц назад, скажите, она готова?
Работник исландской компании, коротая делает таблички с именами на дверь (спокойно, безэмоционально):
- Да, мы сделали её уже давно.
(пауза)
Главная героиня (упавшим голосом):
- И...?
 Работник компании (спокойно, безэмоционально):
- Мы выслали её вам три недели назад, но почта вернула нам пакет, потому что у вас на двери нет таблички с именами.
(долгая пауза)
Занавес.


Не ладится у меня с почтой что-то. Пойду, теперь уж голубей заведу.



Copyright © 2013 by Olga Johannesson