Книжная полка: Евгений Богданов и его "Поморы"

      "Про наш Архангельский край столько всякой неправды да напраслины говорят, что придумал я сказать все, как есть у нас. Всю сущу правду, что ни скажу - все правда. Кругом земляки, соврать не дадут. К примеру, река наша Двина в узком месте тридцать пять верст, а в широком - шире моря. А ездили по ней на льдинах вечных. У нас и ледяники есть. Таки люди, которы ледяным промыслом живут. Льдины с моря гонят да дают в прокат, кому желательно..."

Так писал известный северный сказочник Степан Писахов о суровом поморском крае - шутками-прибаутками, но сказка ложь, да в ней намек, так и жили поморы - традиционное древнее свободное население побережья студеного Белого моря, - а сказка, шутка, присказка только и помогала им преодолевать безжалостную стихию, смягчала неласковую северную погоду, помогала выжить на море и на суше.

Немного написано в нашей литературе о поморах. В основном память приносит имена Марфы-сказочницы (Марфы Семеновны Крюковой) с побережья Зимней Золотицы, Степана Писахова, Бориса Шергина. Мало кто знает о Евгении Федоровиче Богданове - писателе, посвятившем свое творчество описанию скромного северного поморского края.

источник фото  Поморы на промысле в Белом море

Роман-сага Евгения Федоровича Богданова "Поморы" представляет собой цикл произведений, состоящий из трех самостоятельных романов ("Поморы", "Берег розовой чайки", "Прощайте, паруса"), объединенных героями, местом действия и единой временной цепочкой повествования, начинающейся в 1930-е годы и заканчивающейся в конце 1970-х - начале 80-х годов. 

Основное действие происходит на побережье Белого моря в деревне Унда, обычном старинном северном рыбацком поселке, которых, к сожалению, так мало осталось в наши дни. Главные герои произведения - поморы - жители деревни, прозванные так по старинному обычаю величать древние свободные племена, селившиеся по берегам студеного Белого моря. 

источник фото   Поморы на зимнем промысле утельги - тюленей

Как видно, роман охватывает довольно большой временной период: автор начинает повествование от коллективизации ("Поморы"), проводит своих героев через войну и трудные послевоенные годы ("Берег розовой чайки") и заканчивает семидесятыми годами ("Прощайте, паруса").  

Каждый роман, каждый временной отрезок, описываемый в романе, имеет свою ярко выраженную тематическую проблематику - так, например, в романе "Поморы" рыбаки решают нелегкую для себя задачу о вступлении в рыболовецкий колхоз, красочно описывается старинный парусный способ лова рыбы, опасные многодневные экспедиции по забою тюленей, ручной тяжелый способ работы, трудные условия, ненадежный, утлый примитивный парусный флот. 

В романе "Берег розовой чайки" две линии повествования: первая - это жизнь рыбаков, главным образом рыбачек в военные годы, которые в отсутствие мужчин выполняли всю самую сложную мужскую работу, и вторая - фронтовая, где описываются военные будни их мужей и сыновей. 

Роман "Прощайте, паруса" посвящен болезненному для традиционного многовекового рыбацкого хозяйства переходу на машинный флот, на траулеры в море и вертолеты при заготовке шкур и мяса тюленей. 

В общем, этот цикл произведений напоминает уже довольно известные и некоторые экранизированные произведения о советском крестьянстве - например, роман Георгия Маркова "Строговы", цикл произведений Василия Белова, начинающийся романом "Кануны", романы Анатолия Иванова "Тени исчезают в полдень", "Вечный зов", роман Вячеслава Шишкова "Угрюм-река" и другие. Однако уникальная северная рыбацкая специфика, с любовью описанная автором суровая северная природа, тяжелый северный морской рыболовный промысел, переданный личный опыт, личные впечатления автора о родной своей северной земле поморской - все это делает цикл романов "Поморы" заметным среди подобных. 

Как известно, автор - Евгений Богданов - писатель-самоучка, писал о своем северном быте, о своем народе. Поэтому, мне показалось, что первая часть ("Поморы") намного слабее написана по сравнению со второй и третьей частями трилогии. Как раз до "Поморов" я читала о страшном для крестьянства периоде коллективизации в романе  "Час шестый" Василия Белова. По сравнению с другими произведениями, по сравнению с рассказами моей бабушки лично пережившей все ужасы и несправедливости этого фатального для русского крестьянства периода в северной вологодской деревне, Евгений Богданов описывает этот период в ярких утрированных красках, типичных, к сожалению, для литературы советского реализма эпохи застоя, сознательно упрощая характеры, примитивно мотивируя поступки героев. 

Это, пожалуй, единственный недостаток романов. В целом, это интересный, красочно описаный экскурс в историю моего родного архангельского края, погружение в поморский рыбацкий сельский быт начала века, своего рода единение с предками, что не может не быть всегда позитивным и познавательным опытом.

Еще хочу сказать пару слов о другой книге Евгения Богданова - сборнике из девяти рассказов "Когда отцветают травы".

Каждый из них - это чудесное самостоятельное произведение, капелька утренней росы еле колышащаяся на невидимой серебристой паутинке между веточами ивняка, скромно притаившегося на окраине туманного утреннего поля, где-то в самой глуши северных, архангельских земель.

источник фото Борис Студенцов "Северная деревня" (2002)

Рассказы написаны о деревне, про деревню, про деревенских, простых людей (за исключением, пожалуй, только "Рубиновых серег" - это рассказ о войне). Рассказы с простым сюжетом, о простой, но удивительно мудрой, расставляющей все по своим местам жизни простых людей ("На северной дороге", "Время сплава").

Здесь нет закрученных психологических сюжетов, нет типичных ярких характеров, нет надрыва: пожалуй, вся проза Евгения Богданова как северное лето:

"Наше скромное, неяркое северное лето вначале часто бывает дождливым и холодным. С востока непрестанно дуют резкие ветры с дождями и изморосью. Но иногда в июне вдруг установится хорошая погода. Южные ветры то очищают небо до праздничного блеска, то приносят грозовые дожди, короткие и шумные. Поля и перелески обильно зеленеют, травы становятся сочными, а воздух, влажный, согретый солнцем, обволакивает все своим ласковым дыханием."

Природа описана автором замачательно - только тот, кто родился и вырос на этих северных просторах, красотах Каргопольского края, кто впитал с молоком матери понимание земли родной, только тот так просто и красиво может описать родную, неброскую, северную скромную красавицу, труженицу-землю. О ней, о простых трудолюбивых людях, населяющих её пишет Евгений Федорович.

"Это — край неброских пейзажей, задумчивой тишины, край славных людей, искренних, простых и трудолюбивых. Тихие лесные речушки, молчаливые ельники, низинные луга и болотца с кочками, поросшими осокой, небольшие косоугольники полей на склонах холмов, пыльные большаки и старинные села, — всё это имеет особую прелесть."

Проза Евгения Федоровича Богданова проста. Она тонко касается потаенных уголков в душе каждого читателя, способного чувствовать, сопереживать, и самостоятельно, согласно своему внутреннему сокровенному мерилу интуитивно определять добро и зло.

Итак, если вы устали от выматывающей повседневности, и дни сменяются со скоростью вам уже неподвластной - почитайте Богданова. Его проза проста, в чем то, по сегодняшнему дню, немного наивна, но добра, ясна, светла и утверждает вечные человеческие ценности - добро, простоту, чистоту, верность и любовь.

Copyright © 2014 by Olga Johannesson

Книжная полка: Борис Балтер "До свидания, мальчики!"

"Я не знаю, в чем моя вина. Очевидно, в том, что я человек и поэтому отвечаю перед своей совестью за все подлости и преступления, совершаемые на земле." 
Борис Балтер

Я много читала о войне, я читала Васильева, Гроссмана, Никулина, Быкова, Шолохова, Леонова, Пикуля, Глушко, и других. Я знаю как тяжело, невозможно, больно бывает читать о правду о войне, о человеческих судьбах. Эта книга не о войне, она о мирной жизни трех мальчишек южного курортного городка - об одном последнем беззаботном лете, о первой любви, но читаешь, а сердце сжимается от предчувствия неотвратимости горя, излома.
Повесть неоднократно выходила в издательстве "Детская литература", но она не про детей - эта книга про жизнь, про судьбу, про потери, хотя нет там про них ни слова...

обложка первого издания

В 1961 году Борис Балтер пишет лирическую повесть "Трое из одного города", повесть в немалой степени автобиографическая, что подтверждают лирические отступления в тексте от имени самого автора. В последствии повесть получила свое название по строчке из песни Булата Окуджавы.

Речь идет о трех друзьях - мальчишках-выпускниках школы на пути во взрослую жизнь и трех их подружках. Действие происходит в маленьком морском курортном городке. Время действия - конец тридцатых годов двадцатого века. Произведение написано от первого лица, лирический герой - сам автор в юности.

И вроде бы ничего особенного там не происходит - ну ничего такого, чего бы не происходило с миллионами подростков по всему миру - купаются, влюбляются, учатся, пробуют первую папиросу, первый стакан дешевого кислого вина, первый раз держат бритву, первый раз целуются. Даже и войны нет в этом произведении. Школа, прополка, пляж, курортники...

Но есть в тексте пара таких лирических отступлений автора уже в возрасте написания произведения от которых замирает (нет-нет, не сердце! это ж не только о любви там первой-романтической) замирает вся ваша суть - вы как бы "зависаете", останавливаетесь на мгновение и осознаете, физически осознаете, ощущаете жизнь. И это мгновение, эта грустная откровенность автора настолько ценна, настолько необходима, и дает такой резкий фон для всего произведения, что читаете вы дальше как бы в состоянии этого осознания, в физическом ощущении неизбежности, упрямой ржавой, железной линии жизни, которая согнет, сломает зеленый наивный росток...

"Пока я пробивался к подножке, меня трогали за плечи, желали счастливого пути, кто-то поцеловал – кажется, тетя Настя. Вагон вздрогнул, я встал на подножку и тогда увидел маму. Она шла от головы поезда. Она, наверно, понимала, что опаздывает, и потому шла от головы, чтобы не пропустить мой вагон. Поезд медленно катился, и слышно было, как буксовал паровоз. Я спрыгнул на перрон и побежал навстречу маме. В толпе не так-то легко было ее найти. Мы столкнулись неожиданно и обнялись. Мимо катился мой вагон. Сашка с Витькой кричали и протягивали мне руки. Я встал на подножку. Мама шла рядом, подняв ко мне лицо. Из-под кепи выбивались влажные седые волосы, и по вискам текли струйки пота. Мама начала отставать, вагон выкатился из-под вокзального навеса на солнце, мама шла и смотрела на меня и к концу перрона вышла впереди всех. Я помню маму на конце перрона в ее черных туфлях с перепонками, в канареечного цвета носках и длинной юбке. Ноги у мамы были как мраморные: белые в синих прожилках. Больше я маму никогда не видел, даже мертвой…" 

Это книга про жизнь. Повесть очень короткая, прочитайте, а потом посмотрите фильм с молодыми Евгением Стебловым, Михаилом Кононовым и Николаем Досталем, тем самым известным теперь кинорежиссером ("Облако-рай"), с прекрасной операторской работой, которая в наше время отправила бы этот фильм по европейским фестивалям, а в Советском Союзе фильм был запрещен из-за опального режиссера Михаила Калика.

Фильм, как и книга, светлый, лете, о юности, о море, но музыка... Музыка Микаэля Таривердиева, прекрасная печальная мелодия, пронизывающая весь фильм, не дает забыть о том, что будет.

"...когда подходишь к обрыву в черную пустоту, невольно оглядываешься назад. Кем я был? Эгоистом? Юнцом, не способным глубоко задуматься и чувствовать? Наверное, все это было. 

Я жил в городе, где много солнца над вечно изменчивой морской равниной. Рядом жила Инка и мои друзья. Я был уверен, что для меня уготованы все радости жизни...

...Я любил и часто повторял ленинские слова: коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь память всеми знаниями, которые выработало человечество. Я был в школе и везде, где учился потом, круглым отличником. И мне казалось, что этого вполне достаточно, что все остальное придет постепенно само собой, – главное быть отличником. Но теперь, наедине с собой, в долгие бессонные ночи, я понимаю, что знал очень мало. Я знал наизусть все ошибки Гегеля и Канта, не прочитав ни одного из них. 

Разумный мир, единственно достойный человека, был воплощен в стране, где я родился и жил. Вся остальная планета ждала освобождения от человеческих страданий. Я считал, что миссия освободителей ляжет на плечи мои и моих сверстников. Я готовился и ждал, когда пробьет мой час.

В пределах этого представления о мире – я думал. Самые сложные явления жизни я сводил к упрощенному понятию добра и зла. Я жил, принимая упрощения за непреложные истины. У меня было много разных обязанностей – мелких и крупных, но я не чувствовал их тяготы: все, что я делал, было для меня естественно, как дыхание. Все это, конечно, не что иное, как факты моей личной биографии. Не больше. Жизнь человека в своей индивидуальности не похожа одна на другую." 

Всё у них будет... До свидания, мальчики...



Copyright © 2014 by Olga Johannesson

Книжная полка: "Сага о Ньяле"

Стоишь, бывает, у книжной полки и не знаешь, что почитать.
И вот, что я подумала: почти всё свое свободное время я посвящаю чтению. Читать я очень люблю, и, хоть я и всеядна - читаю из всех жанров, на двух языках и поэзию и прозу - но читаю выборочно, из давно составленного и регулярно пополняемого списка. Но вот незадача - иногда бывает так, прошел год или два, и ты не можешь вспомнить о чем была книга, или чем она полюбилась, задела душу. Тут мне на ум пришли читательские дневники, которые мы вели на внеклассном чтении в школе - идея, мне кажется, была прекрасная, и частично получила продолжение в известной социальной сети книголюбов.

Здесь я хочу начать рубрику "Книжная полка" и записывать свои мысли и впечатления о прочитанных произведениях, может быть выписывать цитаты. Возможно кому-нибудь будет это интересно, может кто-то читал то или иное произведение, но понял, прочувствовал его в совершенно другом ракурсе. Может кого-то заинтересует книга, а кому-то будет просто интересно про неё узнать.

Начать хочу с произведения, которое я прочитала уже в Исландии, потому как вряд ли отважилась бы на прочтение настоящей исландской саги без видимых на то причин в прежней моей жизни.

источник рисунка и ещё немного об исландских сагах

Сага о Ньяле - самая, пожалуй, известная скандинавская сага. Она относится к циклу произведений под общим названием "Саги об исландцах", и является одной (если не самой) значимой из них.

Автор, как в любом другом фольклорном эпосе такого уровня и времени написания, неизвестен. Да и возможен ли один единственный автор у такого произведения?
Саги пересказывались темными исландскими вечерами у очага бесконечной полярной ночью. Рассказчики славились на всю страну, особо одаренные на всю Скандинавию. Самых талантливых приглашали на свадьбы, которые у викингов длились неделями (никто бы не проехал десять дней, а то и больше, на два дня свадьбы приятеля конунга через всю заснеженную страну верхом на лошадке - ехали на недели!). Но как развлекать гостей неделями? Тут на помощь приходят сказители - скальды. Хороший скальд знал много историй, приукрашивал и менял их в зависимости от настроения, желания клиента, присутствующих гостей, вплетал в уже достаточно завернутый сюжет родственников присутствующих конунгов, высмеивал их врагов, придумывал им различные злоключения.

Цель создания и так называемая целевая аудитория определяла содержание и сюжет саг  - в основном, во всех сагах, а "Сага о Ньяле" - это практически прототип, образец скандинавских саг, обязательны две сюжетные линии  - поле брани, подвиги, битвы (мужская линия) и любовные истории, измены, предательства, отравления (женская линия).
В сложном завёрнутом скальдом сюжете эти линии тесно и витиевато переплетались, добавлялись новые ветви, новые герои, новые приключения, и всё это образовывало замысловатый сюжет долгой исландской саги.

В "Саге о Ньяле" главный герой - один из влиятельных конунгов Исландии 980-1010 годов - Ньял. Он не отличается военными доблестями, но превосходит других острым умом, проницательностью, умелой дипломатичной политикой в отношении правящих конунгов. В тексте присутствует даже намек о его гомосексуальности - в одной из устных бранных перепалок с соседкой его жена Бергтора получает обидный намек на этот факт, неоднократно подчеркивается факт о его моложавости, румяном лице, отсутствии бороды (она просто не росла - у викинга!), отсутствии своих детей. 

Другой главный герой, друг Ньяла - Гуннар - типичный правящий доблестный конунг - смелый, сильный и с бородой. Оба герои положительные. У обоих предыстория. У обоих жены. Жены, женщины в исландской саге вообще, заслуживают отдельного упоминания - что за характеры описываются! Казалось бы в социуме того времени и такое внимание к психологии женщин! "Сагу о Ньяле" можно читать, пожалуй, только из-за них! Женщины определяют всю жизнь, влияют на решения мужчин, меняют политику, и, как в случае с Гуннаром, оборачиваются смертью, в наказание за проступок случившийся много лет назад. 

"Сага о Ньяле" - это, в некотором смысле, средневековый скандинавский детектив, где есть все, чтобы заинтересовать самого придирчивого читателя. И это совсем не кажется странным - нужно только вспомнить для чего и для кого эта Сага создавалась, полировалась веками, оттачивала сюжетные линии, выписывала действующих лиц.

Пусть вас не пугает жанр: исландская сага (и в этом случае "сага о Ньяле" совсем не исключение) - это самый удачные сплав детектива и женского романа про мужественных викингов и дерзких гордых скандинавских красавиц. 
А в прекрасном переводе наших замечательных скандинавистов той самой "старой школы": С.Д. Кацнельсона, В.П. Беркова, М.И. Стеблина-Каменского, О.А Смирницкой, это произведение получило новые грани, новое звучание, новый голос на русском языке.




Copyright © 2014 by Olga Johannesson

The art of making good coffee

Dogs barking, chasing each other, kids chasing dogs, chasing each other, laughter: high pitched, childish, crackling, elderly. Single shrieks, a distant cry of a toddler, a mother hurrying across the lawn. Couples talking with other couples, husbands barbecuing hamburgers and sausages, sipping from sweating in the sun cans of Miller light, unnecessary, unhurried manly talk. Folding chairs, white plastic tables, blankets thrown everywhere as motley pools on the green grass, transparent air, sunlight of a usual spring midday.

She was sitting on the ground, reading a book, shoulders wrapped in a dark brown plaid; she was leaning on a veteran oak, almost varnishing on the background of its rugged bark, unwelcomely pressing its flesh into her shoulder.

He was drinking beer, casually talking to one of the barbecuing guys.

A couple of dozens of humming people between them.

Suddenly she felt he was talking to her, eyes froze on the page. She did not have to look at him to know that. She felt he was there and he was talking to her. Clearly, he was talking to her.
The reality froze, she thought, as they did it in the movies sometimes, when one layer lost its colours and sounds, being still and silent, half seen through, making a plain background for the other plane. He was looking at her.
She knew that. She slowly put up the eyes and looked back at him.

Silence.

"Hi", he said, eyes smiling.
They had hardly met before, probably, once or twice at some party, she searched memory for his name.
"Steve", he said.
"Hi, Steve", she smiled back.
Someone came up to him, he turned his back on her, she tried to concentrate on reading again.
"Hey, it´s not polite, eh? I am still here",  his voice didn´t let her read.
She looked up, puzzled, as he was still talking to the same person, still with his back to her.
She chuckled, eyes down.
They never came to each other at that early spring picnic party, none of them really needed that.

A large Ford was leaving the parking space, crushing gravel by its massive wheels and taking the last people from the place. She came out to the parking lot, talking on the phone, heading to her car.
He was there, leaning on the ugly bulky bumper of his Chrysler Ram, waiting for her.
She paused for a moment, finishing the talk, staring at him with a question in the eyes.

"Come", she read the order in his eyes.
She obeyed and walked to him with every step wresting, forcing gravel to moan under her feet. Hypnotized, she could not divert her eyes from his, he pulled her, dragged her to him. She submitted.
Inches apart, their eyes locked, nothing was around them: no space, no time, no sounds, no colours. One heartbeat for two was hitting the ears, crashing their lives with every beat, their present and future, erasing their past. They looked into each other´s souls and saw abyss. They saw the end.

Deprived of all her will, a small girl yet again, she raised herself on the tiptoes, her nose genlty brushed his unshaven cheek and froze, afraid to breathe, her cheek hardly touching his, still balancing on the tiptoes. A tiny trace of aftershave, clean cotton collar, his body... Slowly, slowly, as an animal escaping the beast of prey, eyes closed, she started to breathe. She read him all, tall and strong, mocking and ironic, strong and ... suddenly weak. She opened the eyes, startled by the discovery.
"Yes", he proved, eyes closed. He was breathing her lavender skin, her fresh bitter hair, her freedom, her life. Bound to each other so strong, they didn´t need to touch.

They both heard the low sound of a string breaking, long and thick sound filling the air.
"Violin", she thought.
"No, guitar", he answered.
She gently and slowly, as if afraid to scare the birds up, moved her face against his unshaven cheek, until their lips met for a second, the sensation of knowing each other, of sudden closeness, of inevitability ahead got so strong that she recoiled, and another, higher string broke in the air.

She looked up at him, asking, begging, searching for the answer in the depth of his eyes.
He cradled her face into his hands, warm and pacifying, and gently kissed her on the lips: "everything will be fine".
She startled by the first words said out loud. Unable to believe what she was doing, she turned away from him. As she made every step away, three strings broke one by one, sounds growing higher, maddening by their unknown origin, filling the air around them. Gravel shrieked, wailed and howled under her steps, the wind suddenly started to torture the crowns of the trees, spring disappeared: she walked away, never turning back, leaving him behind in a starting blizzard.

Three steps to the car, one, two, three, I am free; cracking sound of the lock, bones broke; she was in. The door slammed, the last string ruthlessly torn, screaming desperately into the growing wind. She started the car, pulled out, mercilessly mincing the gravel with the tires.

He heard that last string breaking, pointing up the wailing, roaring cacophony of the tempest. He did not move. Did not look at her car. He was watching the gravel.

Automatically, shielding herself from the storm, she turned on the wipers, washing off, erasing his face. One mile, two, the turn to the highway. The sun was shining. In groceries´ she had to buy butter, milk, coffee and Cheerios for the kids.

It was warm, the birds were singing, nothing changed in the mild and sunny weather of that early spring day. Only, when he finally stood up from his silence, the flock of the birds startled from the forest, alarmed, into the sky.

----
In the kitchen she made coffee for both her husband and herself. She was never good at making coffee, but that time she made her coffee right. So she thought.



Copyright © 2014 by Olga Johannesson

Сага о бесценном хлебе.

Несколько лет назад мне в руки попалась небольшая книжка Халлдора Лакснесса, о которой я раньше не слышала, более того, даже никогда не видела в русском переводе. Надо сказать, единственного исландского нобелевского лауреата по литературе переводили не много, а теперь, в наше время, и совсем российские издательства незаслуженно его забыли. Книга была размером всего в несколько страниц, с хорошими иллюстрациями, и настолько меня поразила своей простой и очевидной житейской мудростью, что, признаюсь, произвела на меня неизгладимое впечатление.

Прошло время. Часто случается так, что некоторые вещи покидают нас, забываются, стираются новыми впечатлениями, откладываются на дальние полки сознания и пылятся там, пока не придет их время. Так произошло и с этим проведением, до тех пор, пока я не оказалась в тех самых местах, описываемых Лакснессом - именно около той самой церкви в долине Мосфелль.

Эта книга - простая философия доброй жизни - небольшая, практически библейская притча, оставляет неизгладимый след в душе и делает жизнь немного понятнее и светлее. Переводов этого произведения на русский язык, насколько мне известно, не существует, как не существует и перевода более крупного произведения ("Приходские хроники" исл. Innansveitarkróníka), куда изначально по замыслу автора входила эта история. 

В переводе на английский язык переводчик Магнус Магнуссон немного изменил заголовок, сделав его аллюзивным к библейскому тексту: "The Bread of Life" (Хлеб жизни (Иоанн 6:35) что, на мой взгляд, представляет собой интересный стилистический прием, ведь в целом, произведение это имеет глубоко христианский смысл. Очевидно, что Лакснесс и сам придавал такой смысл произведению - об этом свидетельствует наличие в тексте цитат из Библии, и, собственно, сама тематика рассказа, и поэтому такой перевод заголовка не противоречит смыслу, более того, как бы выносит на поверхность скрытый авторский художественный замысел, являясь при этом явной находкой переводчика. Однако, в своем переводе я постаралась сохранить авторский заголовок (исл. Sagan af brauðinu dýru).

Остается также неизвестным, происходили ли описываемые в книге события на самом деле. В тексте произведения Лакснесс дает прямую ссылку на еженедельник "Век" (исл. Öldin) при этом указывает и число, и год издания (29 июня 1888 года). Еженедельник такой действительно существует в Исландии, но в указанный год не издавался.    

Хочется также отметить некоторую культурологическую специфику текста. Дело в том, что в произведении описывается способ приготовления хлеба отличный от традиционного общепринятого: в Исландии при практически отсутсвии лесов и древесины хлеб не выпекали традиционно на огне, а "томили" днями в так называемых горячих источниках, песках или жидкой глине, в местах, где горячие источники приближались или выходили на поверхность земли. Хлеб помещали в горшок, который ставили в горячую землю, песок или прямо в кипящую воду и оставляли на несколько дней. Через несколько дней хлеб забирали, заменяя его место в горшке новым тестом. Конечно, хлеб так больше не пекут. Вот такая интересная Исландия.  

современная церковь в долине Моссвель

Халлдор Лакснесс.
Сага о бесценном хлебе. 

Моя церковь была в Мосфелле, в долине Мосфелльсдалур. Но та именно церковь, в которую я ходил, была снесена в 1888 году, согласно новому закону, по которому все небольшие церкви, заброшенные церкви, молитвенные дома, часовни и всякого рода подобные сооружения малочисленных приходов подлежали снесению и последующему замещению большими церквями в укрупнённых приходах.

Двадцать девятого июля того самого года, когда была снесена старая церковь в Мосфелле, в еженедельной газете "Век" появилась небольшая статья под заголовком "Бесценный хлеб". Каждый, кому не лень разбирать старые подписки газет, может прийти в библиотеку и найти там эту историю:

Не так давно двадцатилетняя девушка по имени Гудрун Йоунсдоттир заблудилась на болотах и провела там три дня. Болотистая местность была расположена на высокогорье долины Мосфелльсдалур, куда её послали забрать хлеб. Гудрун, служанку в доме приходского священника церкви в Мосфелле (хотя, конечно, сейчас священника, как такового, там нет, так как церковь была снесена) послали забрать трехкилограммовый хлеб, который пекся в горшке в горячих источниках на приходской земле к югу от реки. Приготовления хлеба в горячей глине в тех местах было привычным делом. Как обычно, при себе девушка имела деревянный короб, в котором лежало сырое ржаное тесто, который она должна была положить в горшок на место готового хлеба.

высокогорные болота в долине Мосфелльсдалур

Не смотря на то, что в тот весенний вечер погода  была ясная, внезапно спустился плотный туман. Когда девушка переложила тесто на место готового хлеба и направилась по обыкновению обратно в дом священника с готовым хлебом в коробе, она заблудилась в тумане, хотя и проделывала этот путь уже добрую сотню раз. Вместо того, чтобы идти на север, куда она должна была направиться, она пошла прямо на юг, и оказалась в незнакомой местности в болотистой равнине, зажатой между двух гор. Она держала путь вдоль ручьев, следуя всегда против их течения, пока не достигла обширных и безлюдных болотистых равнин Мосфелльсдалура. Болота принадлежали церкви и в летнее время использовались многими прихожанами как пастбища, но постоянно там никто не жил.

Долгое время девушка думала, что идет правильной дорогой домой, в дом священника в Мосфелль; она была почти уверена, что видит знакомую местность. Но когда она поняла, что проходит те места, где она уже была - тот же валун, та же излучина ручья, та же кочка травы, тогда она забеспокоилась. Короче говоря, всю ночь она бродила по равнине далеко от населенной местности.  

Как раз в то время, когда развивались события, описанные в вышеупомянутой статье в "Веке", в Мосфелле сносили старую церковь. Плотники пришли рано утром, закипела работа, жена пастора к тому времени уже покинула приход, и сам пастор готовился к отъезду, и, казалось, что никто даже не заметил, что хлеба не было. Когда обнаружилось, что девушки тоже нет, никто и не подумал, что она могла быть на болотах. Сначала было высказано предположение, что, возможно, она направилась навестить родственников, проживающих в нижней части равнины. Однако опрос родственников показал, что это было не так. И, так как туман в равнине так и не рассеялся, стало очевидно, что девушка, должно быть, заблудилась. На третий день группа людей отправилась на поиски девушки. На утро четвертого дня они обнаружили её следы на небольшом отрезке земли на каменистой местности высокогорья, и около полудня у так называемого Хенгафелля нашли и саму девушку спящей на небольшом холме, укрытым по сторонам вереском. На небольшом участке земли недалеко от себя она нацарапала пальцем свои инициалы "Г.Й.", а некоторые утверждают, что рядом присутствовала и часть её завещания.

К тому времени, когда девушку нашли, туман начал понемногу рассеиваться. Два фермера, её соседа и друга, наткнулись на спящую девушку на небольшой возвышенности, одной рукой она крепко прижимала к себе короб с хлебом.  Когда мужчинам удалось её разбудить, она не узнала их, вскочила на ноги, закричала и побежала, что было силы, прижимая к груди короб. Рассудок её был настолько слаб, что ей показалось, что она никогда не видела своих друзей раньше, более того, она была убеждена, что это были бандиты и воры, намеревающиеся её убить и отобрать у неё хлеб. Когда же они в конце-концов догнали и поймали её, она вцепилась в них как дикая кошка, с силой, которая никак не стала меньше за три дня и три ночи, проведенные на болотах. Здесь следует отметить, что Гудрун Йоунсдоттир по силе могла дать фору любому мужчине в Мосфелльсдалуре, и в тот день она дважды одерживала верх над ними, пока как им всё-таки не удалось скрутить её. После этого они отвели плачущую девушку с высокогорной пустоши Мосфелльсдалура в Брингур, крайней ферме у болот. Туман к тому времени начал рассеиваться, но небо всё ещё было серым.

Девушка отказалась отвечать на какие-либо вопросы о том, что произошло. Также она отказалась от какой-либо пищи, заявив, что у неё было достаточно дождевой воды, которую она три дня и три ночи пила из неровностей камней на болотах, и теперь ни в чем не нуждалась.      

К тому времени как они добрались до границы болотистого высокогорья, солнце уже ярко освещало всю местность до самого моря. Девушка начала узнавать мужчин, которые её сопровождали и наконец поняла, что это были её соседи. После трех дней и ночей проведенных в промозглом тумане она вымокла до нитки и потеряла туфли и чулки. Но хлеб, за которым её послали, лежал нетронутым в коробе.

Вот это и была вкратце та самая статья, которая была опубликована в еженедельнике "Век" за четырнадцать лет до того как появился на свет ваш покорный слуга. Я знаю, что эта история была напечатана также и в других изданиях того времени, так что вышеупомянутый хлеб стал известен по всей Исландии и даже далеко за её пределами.

Случилось так, что автор знал эту женщину лично. В то время автор жил в Мосфелльсдалуре, возил молоко на рынок в Рейкьявик и по воскресным дням старался лучше всех петь в церковном хоре. В то время Гудрун Йоунстдоттир была уже пожилой женщиной.
Однажды, когда мне представилась такая возможность я задал ей несколько вопросов: "Вы испугались, Гудрун, когда поняли, что можете провести остаток дней своих на высокогорье Мосфелля?"
Женщина отвечала: "Разве не об этом говорит старый пастор Йоханн в своих проповедях - что нечестивый скитается за куском хлеба повсюду?**
Я заблудилась в тумане в долине в среду вечером - пошла на юг вместо того, чтобы идти на север, а потом повернула на восток, вместо того, чтобы идти на запад."

"И на вас не находило отчаянье?" спросил я.

"Да что ты!" произнесла женщина. "Больше всего я боялась, что я не поспею на вечернюю воскресную службу в церкви в Мосфелле"

"И вы успели?" спросил я.
"Нет," ответила женщина. "Никто не пришел на ту службу, ни живые ни мёртвые. Знаешь ведь, церковь в Мосфелле как раз начали разбирать в тот день, когда я потерялась."

"Вы совсем не боялись?"
"А чего мне было боятся? Вообще-то ничего там такого не было, чего можно было бы бояться. Темноты уже не было, по-крайней мере не в разгар лета. В первую ночь я немного замерзла, потому что промокла до нитки. Но на следующий день согрелась и посмеялась сама над собой как я ходила кругами. В ту ночь я подумала, что теряю рассудок. Но с восходом солнца на следующее утро лучик света на мгновение прорезал туман. А  я опять ходила кругами и на следующий день. Такой недотёпы я ещё не видывала!".

"О чем вы думали?" спросил я.
"А ты думаешь о чем такая недотёпа может думать? Она только думала о том, какая она всё-таки недотёпа, а больше ни о чем."

Следующий вопрос: "Правда, что вы составили там в тумане свое завещание?"
"Так у меня не много чего оставлять," сказала Гудрун Йоунсдоттир. " У меня всего-то было три ягненка и всё. Ну, в первый день я решила, что, если не опозорю себя перед Богом и людьми, погибнув на болотах в разгар лета, то отдам одного ягненка церкви в Мосфелле."

"А вы думаете, что это могло вам помочь?" спросил я.
"Помочь? Да совсем ничем это не помогло! Понятное дело, что в церкви в Мосфелле не такие дураки, чтобы возится со мною из-за ягненка. На следующую ночь я решила отдать церкви и второго ягненка, ни прося ничего в замен, даже свою жизнь. После этого я вроде как начала понимать, что возможно совсем домой не попаду, и как бы тогда святая церковь поняла, что я отдала им ягнят? И если ничего в записях бы не осталось, а я так и не добралась бы до дома, кому бы достались бедняжки? У меня нет родных. Так вот в последнюю ночь мне пришло в голову написать пальцем на земле "Мои ягнята принадлежат церкви в Мосфелле". И дальше первые буквы моего имени - "Г.Й." После этого я забралась на небольшой холмик, покрытый мхом и вереском и почувствовала себя очень счастливой, потому что я только что отдала всех моих ягнят, даже записала это, и ничего не просила в замен. Я была рада, что церковь в Мосфелле получит моих благословенных ягнят, так как это всегда была и будет моей церковью. И после этого я заснула."  

Потом я спросил её почему она вскочила и бросилась бежать, когда пришли люди и разбудили её.
"Ааа... я так сладко спала," ответила женщина. "Никогда ещё в жизни я так сладко не спала, как будто бы умерла и была ни в мире ни в этом, ни в ином, мой дорогой. Совсем они никакого мне одолжения не сделали, разбудив меня снова."

"Правда ли что вы боролись с двумя своими добрыми друзьями, когда они в конце-концов вас нашли и хотели отвести вас домой?"
"Скажу я так, я как бы не в себе была, когда проснулась," - ответила женщина. "Я этих бедолаг вообще не узнала. Слышала, говорили, что я просто налетела на них и сбила с ног. Они кончено же это лучше меня помнят, бедные. А ты где это услышал, мой дорогой? Кто это распускает язык о таких происшествиях перед детьми?"

"И вы не взяли у них ни кофе, ни кусочка хлеба? Я об этом тоже слышал."
"Вот ещё!"
"Неужели к тому времени вам совсем не хотелось есть"
"Человеку не нужно всё время есть," сказала женщина. "Это плохая привычка".

Наконец я спросил её о том, что многие люди считали самым странным во всей этой истории: почему всё это время пока она плутала, она так и не притронулась к большому куску хлеба, который прижимала к себе всё это время долгих своих скитаний по горам и долинам? Такой кусок хлеба, весом почти три килограмма, позволил бы любому продержаться целую неделю, а то и две или больше, если есть его маленькими порциями.

Женщина просто онемела от такого абсурдного предположения, которое могло прийти на ум желторотому юнцу. Она даже разозлилась.
"Нельзя же есть то, что тебе доверили, мальчик! Никогда! Ни при каких обстоятельствах!"

"Разве вам было всё равно будете вы живы или погибните, разве вы думали только о хлебе?" спросил я.
"Если тебе что-то доверили, тебе же верят," отвечала женщина.
"Нужно ли быть таким уж верным своему господину?"
Женщина отвечала, "Человек не должен держать ответ ни перед кем, кроме самого себя"

"И всё таки, разве вы не радовались, когда снова увидели солнце, и поняли, что вы всё ещё живы, Гудрун?"
 Женщина ответила, что конечно она была рада, что ей было отпущено ещё жизни, но и также была благодарна за возможность уйти из неё.
"Моя прабабушка очень тяжело умирала," сказала она. "В конце-концов пришлось надеть ей на голову горшок, в те дни так делали, когда так случалось."

Но вскоре они нашли дорогу обратно, достигли края болот, туман рассеялся, и вновь перед ними появился мир полный разнообразия и солнечного света.
Я сказал, что это всё так сногсшибательно, но, боюсь, она не поняла этого слова. Пока туман рассеивался, сказала она, ей долго не удавалось понять, где она, и что же вообще она делала там, идя по болотам с двумя парнями? Внезапно вышло солнце. Туман расселся. Первое, что узнала девушка, было небо. Когда она увидела вдалеке море, то поняла где находится. Потом она увидела свою родную долину Мосфелльсдалур, уютно раскинувшуюся перед ней в низине. И, наконец, она узнала лица двух мужчин, которые сопровождали её. "А потом, первое, что пришло мне в голову," сказала женщина, "было то, что я захотела кофе".

старая церковь в Мосфелле (около 1881 года)

Ваш покорный слуга с тех пор часто вспоминал о той истории и о хлебе, который почел бы за честь иметь любой человек.

"А что стало с тем хлебом?" спросил я.
 "Ой, ну я даже не помню," отвечала Гудрун Йоунсдоттир, служанка в доме викария, а ныне пожилая женщина с бледным лицом. "Наверное лошадям отдали. Они стояли на дворе голодные и беспокойные, ждали пока их нагрузят древесиной, оставшейся от церкви в Мосфелле."


** Книга Иова 15:20-35

Copyright © 2014 by Olga Johannesson

Саги об Исландцах. Свейн.

source of photo

Свет погас в понедельник. Неожиданно, раз и всё померкло, как будто на Свейна сверху упало огромное плотное тёмное одеяло. Показалось, что вроде бы даже стало как-то теплее. Как в детстве, перед сном, плотная пуховая чернота внезапно обволокла его. Словно стряхивая это темное наваждение, Свейн закрыл и снова открыл глаза, но тьма не пропала, стала, правда, немного тоньше, посерела, обозначились узкие полоски лунного света, пробивающегося под дверь, стало различимо видно очертание окна. 

В этих краях отключение света было нередко - сильные ветра, подземные толчки, камнепады, оползни, всё это приводило к обрыву проводов, гас свет, пропадала телефонная связь, люди, и так не избалованные близостью к цивилизации, оказывались совсем отрезаны от окружающего мира. К счастью, обычно длилось это не долго, не больше пары часов. В сарае где-то был запасной генератор, но отец включал его один или два раза за всю жизнь, и Свейн толком не знал как к нему подступиться, да и лень было. 

Отца давно не было в живых - он погиб в горах, когда Свейну было десять лет. Братьев и сестёр у него тоже не было. Так и жили они с матерью всё это время в Гуннарстадире - маленькой ферме на юге Исландии. 

Смерть отца как бы прошла мимо него. Он читал о том, как люди переживали горе, отчетливо помнил тот день, когда матери сказали, что отца больше нет в живых, помнил первые дни, когда мать просто исчезла, испарилась из этого мира, ничего не замечала, ни с кем не разговаривала, нечего не ела, даже его, Свейна, словно не видела. Он помнил первые месяцы, когда он просыпался ночью и слышал сквозь тонкую фанерную стену сдавленные рыдания матери, видел утром на кухне её красные глаза и опухшее лицо. Для него это всё называлось горе, но сам он своего личного горя так и не почувствовал, не пережил и не понял. 

В школе, первые месяцы после смерти отца, все, особенно учителя, относились к нему с большим участием, как бы оберегали его, лишний раз обходили стороной, старались не огорчать, даже плохих оценок не ставили. Это только удивляло Свейна, но потом всё прошло, забылось, жизнь вернулась на круги своя, просто отца больше в ней не было.

Конечно, он скучал по отцу, но это было сродни поломки любимой игрушки, или пропажи любимого ягненка, как будто что-то потерялось - было, а теперь нет. Свейн с отцом никогда не были близки, отец всё время работал в стойле, с овцами, на тракторе в поле, выпивал с друзьями, и Свейн жил как бы рядом с ним, вёл свою незамысловатую мальчишечью жизнь как бы параллельно отцовской. И когда отец пропал, то для Свейна, в его маленькой короткой жизни, больших заметных изменений не произошло. Так, горе обошло Свейна стороной. 

Мать пережила своего мужа на тридцать лет - почти всю свою жизнь Свейн жил один с матерью. Мать умерла месяц назад, просто, спокойно, утром в своей кровати. Умерла как и жила - достойно и одиноко. Как обычно утром он зашел к ней в комнату поздороваться - она уже долгое время не вставала - ранняя смерть отца, заботы о ферме, неженская тяжелая работа быстро высушили маленькую, сильную и волевую женщину. Ей было всего-то чуть за семьдесят, но жизнь, взяв от неё всё что можно, все силы её, всю волю и характер, словно пережевав её, выпив до дна и потеряв к ней интерес, в конце-концов отпустила её - однажды утром бесшумно вышла из её комнаты, закрыв за собой дверь. 

Хальгерда - так звали мать Свейна, была женщиной красивой и умной. Единственная дочь богатого фермера из Кверагерди, она, наперекор своему отцу, вышла замуж за отца Свейна - младшего брата семи сестер с маленькой фермы Гуннарстадир. Ферма была небольшой: всего сто голов овец, некрепкий, старый, плохо изолированный от холода и ветров, дом, полуразвалившийся сарай, да старый ворчливый свёкор - вот и всё, что досталось ей после свадьбы. Сёстры к тому времени уже все вышли замуж и разъехались, отец мужа прожил с ними не долго - к старости он стал выпивать ещё больше. Своенравная и красивая Хальгерда долго не могла привыкнуть к пьянству и беспорядку в доме, и после смерти свёкра, на второй день натерла в доме полы и сама перекрасила все стены, словно стёрла прошлое из жизни и полноправно вступила в свои права хозяйки фермы. 

Муж не возражал. В первый год выяснилось, что он был человеком безвольным, так же, как и оба его родителя, склонным к выпивке, и, через год, когда родился Свейн, пережив неизбежное разочарование в семейной жизни, Хальгерда приняла нелегкое, внутреннее свое собственное решение и вскоре стала известна всей округе как жесткая, решительная и умная хозяйка Гуннарстадира. 

Дела на ферме сразу пошли на поправку, увеличилось поголовье овец, построили два новых загона, начали строительство нового дома, на ферме появились наемные сезонные работники. На мужа, с его нечастыми, но затяжными запоями, Хальгерда смотрела как бы сквозь пальцы - она давно смирилась со своей участью и приняла вещи такими, как они есть. В конце-концов он ей не мешал, в дела фермы не лез, соглашался со всеми её решениями, на правах совладельца подписывал нужные бумаги и даже выполнял большую часть физической работы. 

Свейн рос послушным, тихим ребенком. В школе он особо не выделялся, учился средне, главное, чтобы из школы не выгоняли, но учиться ему не нравилось, в старшие классы он не пошел и с пятнадцати лет стал работать на ферме. Интересов особых у него тоже не было, читать он не любил, да и нечего было читать на ферме, телевизора и компьютера у них не было. Рано утром уходил он в овчарню, днём работал в поле на тракторе, обедал и снова уходил работать, возвращался ближе к ночи, ужинал и ложился спать, проваливался в теплую черную тьму - под одеяло. 

С девушками ему тоже не везло. В школе, когда стали образовываться вокруг первые парочки, ему было не интересно, а потом… Однажды, когда ему было лет шестнадцать, он в первый раз напился на танцах во Флузире, и пьяный в первый раз целовался с какой-то девушкой, а может и женщиной, точно не помнил. На утро он проснулся в амбаре без штанов, голова раскалывалась, муторно и грязно было на душе, а от чего, он толком так и не понял, но после этого случая, к девушкам он старался не подходить. Да и мать, хоть никогда этого вслух не произносила, давала ему понять, что как-то не одобряла его встречи с девушками, то ли ревность в этом была какая, то ли ещё что, но Свейн об этом много не думал - так было даже спокойнее. Это и была его жизнь - работа, еда и теплый, тёмный, долгожданный сон. 

По совету друга с соседней фермы, Рагнара - полной противоположности Свейна - уверенного в себе, большого рыжего громкого парня, отца четверых таких же огненно рыжих сорванцов, после смерти матери Свейн купил в Сельфоссе компьютер, простой ноутбук. Рагнар был его единственным другом. Что влекло их друг у другу было для всех загадкой, но с самого детства, с тех первых месяцев, когда летом в жаркие сенокосные сезоны оставляли их матери вдвоем с одной няней, Свейн и Рагнар, похоже, навсегда связали свои жизни. По-разному сложились их судьбы - Рагнар удачно женился молодым, уже было четыре сына. Дом их был шумный, полный гостей, детей, сезонных работников, собак, кошек, птиц: всё в нем бурлило, кипело, шумело, жизнь била ключом. А Свейн теперь жил один.

Ноутбук он долго осваивал, привыкал к светящимся кнопочкам, яркому экрану, но с этой покупкой жизнь его впервые обрела цвет - робкие, пастельные краски одинокой жизни сорокалетнего фермера с юга Исландии - за первую неделю столько всего нового узнал Свейн, как будто и не жил ещё, и больше не манило его своим теплом, темнотой и защитой надёжное пуховое одеяло, все ночи напролет просиживал он у компьютера - смотрел на мир, читал, путешествовал, учился, впитывал всё, что прошло мимо. 

А в понедельник погас свет.  Вдруг погас мир Свейна, оставив его впервые за всё время после смерти матери один на один со своими мыслями, один на один с самим собой. И понял Свейн, так внезапно, остро и больно ощутил он свое одиночество - полное, бесповоротное, неизменное, обреченное. Он вспомнил мать, нет, не в те последние годы, а в давний летний день, когда ему было лет пять, вспомнил он её, тонкую, невысокую, в простом цветастом хлопковом платье, отчетливо представилось ему как она развешивала бельё на верёвку, как весело и беззаботно играл с ней ветер, подхватывал подол её платья, закидывал в лицо развешанные наволочки, путал, заворачивал простыни в её руках, и как смеялась она, и разговаривала с ветром и с сыном. Как подхватила она его на руки и закружила… Так больно от чего-то вдруг стало Свейну, как-будто кто-то в драке подло ударил его в грудь - сбилось дыхание, похолодели руки. 

Серое окно было уже совсем различимо - глаза привыкли к темноте. За окном нетронутый гладкий белый снег. Кое-где робко пробивались редкими стежками, рассыпанными по белому покрывалу, коричневые ниточки - остатки прошлогодней травы, одинокие и беззащитные. Буран, который, скорее всего и оборвал провода, прекратился также внезапно как и начался. Холодная, далёкая в вечности своей и безучастная к горестям людским луна освещала поля, справа - амбар, рядом с ним - овчарня, левее - гараж, у гаража - трактор, за трактором - опять поля, а вдалеке должны были быть огни фермы Рагнара, то там было пусто - тьма. Значит, у них тоже отключился свет. Было трудно сказать, сколько Свейн просидел без движения. Очнулся от того, что звонил мобильный, Рагнар кричал в трубку:
- Ну что, старик, как ты там? Я гляжу, тоже нет света? Я звонил на станцию в Сельфосс, в этот раз дело плохо, дадут только к середине недели. Тебе надо что? - Рагнар не мог нормально говорить в телефон, он разговаривал так, как-будто пытался докричаться до невидимого собеседника через пространство, чем вызывал постоянные незлые насмешки жены и детей.    
- Да вроде всё нормально, Рагги, спасибо. - Тоска немного отпустила, испугалась громкого жизнеутверждающего Рагнара. 
- Ну, давай, тогда, звони, если что. - Не дожидаясь ответа друг повесил трубку.

Свейн включил компьютер, батареи хватит ещё на три часа, а потом? Он покормил овец, поставил трактор в гараж, есть не хотелось. 
- А потом, а потом будем думать, что будет потом. - скороговоркой произнёс Свейн и снова открыл ноутбук. 
На стартовой странице всплыла реклама - женщины из Украины, России, Белоруссии. Обычно он сразу закрывал такие страницы, опасаясь в равной степени и женщин, и обмана, и компьютерных вирусов но в этот раз вопреки самому себе нажал на улыбающийся квадратик "Елена, 30". 

****
Самолёт садился в московском аэропорту Шереметьево. Закрыты откидные столики, подняты шторки иллюминаторов. Под крылом понеслись домики, поля в снегу и деревья… Много-много деревьев. Свейн никогда не видел столько деревьев -  высокие, упрямые, тянутся вверх  - темно-зелёный колючий ковёр из сосен и елей. Пронеслось под крылом шоссе с медленно движущимися автомобилями. И, вдруг, заторопилась земля, понеслась навстречу Свейну, и самолет бесшумно сел в заснеженной январской Москве. Зазвонили телефоны, ещё договаривала свои обычные слова стюардесса, выруливал самолет, но люди уже торопились на выход, толкаясь в проходе, неуклюже пытаясь достать с полок сумки и чемоданы, заказывали такси, звонили родным и друзьям. Следующий рейс в далёкий северный город со странным названием Сыктывкар через пять часов. Повезло - не надо переезжать в другой аэропорт. Открыли двери самолета, поток людей подхватил Свейна и понес к новой жизни и паспортному контролю. Обратно ему уже дороги не было. 
- Purpose of visit? - не глядя на Свейна сквозь зубы спросил пограничник. 
- Tourism, - опасаясь ещё вопросов быстро ответил Свейн. Его английский был на уровне начальной школы. Всезнающий Рагнар советовал не вдаваться в подробности на границе в России. Да мыслимо ли - он, Свейн, в далёкой, почти экзотической стране. Он, Свейн, который всего один раз был в Рейкьявике, когда нужно было покупать новую деталь к трактору и пришлось ехать с Рагнаром. Он не то что бы не летал на самолёте раньше, он просто никогда раньше не видел самолёта. Он…
- Is Moscow your final destination? - прервал мысли Свейна пограничник. В этот раз он смотрел прямо в лицо Свейну, который, услышав слово final, понял вопрос.
- No, it is Sykty… Syktra… - название далекого города ржавым гвоздем зацепилось во рту и никак не вынималось. Обливаясь потом под теплой исландской курткой, Свейн судорожно вытащил из внутреннего кармана билет на следующий рейс. Пограничник посмотрел на билет, громко щёлкнула печать, и новый паспорт вместе с билетом оказался опять в руках Свейна. Россия. Москва. Елена…


- No! No! No-no-no-no! - полная женщина в дорогой шубе тыкала посадочным талоном в лицо Свейну, по проходу к ним уже торопливо шла стюардесса с приклеенной улыбкой. 
Разговор с женщиной в шубе был короткий - они оба просто не понимали друг друга. Очевидно было только одно - женщина хотела сесть и вела себя так, как-будто бы имела право сидеть на месте 15В, его, Свейна, месте в проходе, на котором уже сидел Свейн, согласно его, Свейна, посадочного талона. Они оба уже минут десять показывали друг другу свои посадочные талоны, на которых было напечатано 15В.

Стюардесса взяла оба талона в руки, перевела взгляд с одного на другой, и вдруг, охнув, перестала улыбаться, испуганно и раздраженно стала что-то быстро объяснять Свейну. Женщина в шубе снова начала кричать и стюардесса, оставив Свейна в беспокойных раздумьях, расталкивая пассажиров, побежала по проходу к кабине пилота. Даже по своему скудному жизненному опыту Свейн знал, что когда стюардесса перестает улыбаться, дело плохо. К счастью, самолет всё ещё был на земле. 

Обратно неулыбчивая стюардесса возвращалась уже в компании с такой же неулыбчивой старшей бортпроводницей: 
- You are in a wrong plane, sir.
“Wrong” is not a good word”,  по-английски подумал Свейн.



****
- Зойка, ты что??? Это какую это ты мою фотографию туда отправила? Ты вообще в своем уме? Меня не надо было вообще-то спросить? - Лена Молчанова, спокойная, точь-в-точь характер по фамилии, её и в классе все десять лет звали Молчанкой-Волчанкой за тихий нрав и колючий черный взгляд, в первый раз в своей спокойной жизни срывалась на крик. - Какое ещё агентство? Какой интернет?? Когда это вообще было? Что полгода назад и забыла уже? Мне что теперь делать?
- Лен, ну ты не волнуйся. - растерявшаяся от такой реакции, Зоя пыталась успокоить подругу. - Ну, приедет, ну, посмотрите друг на друга, он же не у тебя, в конце-концов, будет жить, а в гостинице, не понравится, уедет, и всё, делов-то. Встретишь его завтра...
- Встретишь?? Завтра?? Зоя… ты… ты… - Лена захлебнулась неожиданно подступившими к горлу рыданиями, - Зоя, да как ты могла, что я тебе сделала? А с Андрюшкой что? Куда Андрюшку дену? Что я ему скажу?

Андрюшка драматически развивающегося телефонного диалога не слышал, а к тому времени уже крепко спал. Андрюшка был Ленкиным светом в окошке, единственный её родной человек, двенадцатилетний сын, отличник, футболист. Папы у них не было, точнее он, конечно же был когда-то - Ленкин одноклассник, первая и единственная её любовь. В десятом классе Ленкина мама сказала: “будешь рожать”, а его родители сказали, что в Бауманке большой конкурс. Вот так и разошлись их дороги, особо не соединившись. Папа их быстро забыл, давно уже женился, жил в столице и в их жизни больше не появлялся. Ленка в институт не поступила, работала фитнес-инструктором, здоровый образ жизни стал популярен, тренер она была хороший, было много индивидуальных занятий, гибкий рабочий график, денег хватало - не шиковали, конечно, но и не бедствовали. В общем, жили, не тужили, ни от кого не зависели. И вот теперь это…
- Зой, ты мне скажи теперь по-порядку, - Лена стала немного успокаиваться. - Кто он, откуда, сколько лет, и что, вообще, мне с ним делать?
- Лен, не волнуйся, мне сказали, исландец, где-то сорок, на фотке ничего такой, блондинистый, не старый, я видела фотку, прямо викинг, - хихикнула Зойка, - хочешь тебе пошлю? - Ну вот, - снова затараторила Зойка, услышав всхлип и испугавшись новой волны рыданий, - ты его встреть завтра, рейс из Москвы, вечерний, ну я вроде как пообещала, что ты его встретишь, с Андрюшкой я посижу, довези до гостиницы, по дороге пообщаетесь, ты там сразу смекнешь, что он за человек…
- Пообщаетесь?? - взорвалась снова Лена, - На чём пообщаетесь? На пальцах?? На руках которые или на ногах?? Ты это не предусмотрела?? 
- Лен, ну чё ты, главное, не переживай, он уедет сразу и всё, делов-то…

****
Пассажиры, летевшие этим рейсом, уже не скрывая любопытства, в открытую разглядывали и даму в богатой шубе, и иностранца, и возбужденных бортпроводников. Не смотря на задержку рейса, иностранца было жалко - совершенно ничего не понимая в происходящем, он беспомощно переводил глаза с одной женщины на другую, которые, похоже, уже на всех языках мира пытались ему что-то объяснить, отчаянно жестикулируя, они тыкали ему в лицо посадочными талонами, совали в руки рюкзак и всячески пытались выпроводить из салона. Иностранец явно ничего не понимал, прижимал рюкзак к себе, опасливо поглядывал на злых русских женщин и медленно шёл к выходу, неуклюже задевая то рюкзаком, то коленом сидящих пассажиров. У выхода вторая стюардесса быстро говорила в бортовой телефон. Затем она что-то торопливо сказала человеку в ярко-жёлтом жилете, стоящем по другую сторону от выхода из самолёта. Свейн вышел, дверь в салон за ним захлопнулась, мягко и надежно повернулся замок. 

Перспектива пропасть в незнакомой стране без языка и багажа совсем не радовала Свейна. “Надо было английский учить, дурак” - ругался он на себя не переставая. Так было даже легче - это отвлекало от происходящего. А что происходило Свейн совсем не понимал.

- Ну что, давай, мужик, теперь, давай, run, run! - человек в ярко-жёлтом жилете буквально взял его в охапку, и они побежали по коридорам аэропорта. Рация в руках ярко-жёлтого шипела, кряхтела и визжала, не замолкая ни на минуту, а он на бегу, время от времени что-то в неё отвечал. Пару раз Свейн услышал знакомое слово “Сыктывкар”. Они бежали через взлётно-посадочную полосу прямо к трапу, на котором, с такой же недовольной хрипящей рацией в руках, стояла на пронизывающем ветру девушка с тоже в ярко-жёлтом жилете поверх тёмно-синего пуховика. Девушка взяла измученный посадочный талон Свейна из рук ярко-жёлтого, они быстро что-то сказали друг другу, и Свейн вошел в тёплый светлый салон точно такого же самолёта, какой он только что покинул. Стюардессы молча стояли у входа. Тишина в салоне. Сто пятьдесят давносидящих в душном самолёте пар глаз уставились на Свейна с таким непередаваемым словами выражением недовольства и раздражения, что каждый шаг по проходу давался ему как по пути на Голгофу. У десятого ряда взвизгнул и зарыдал ребёнок. Свейн подумал, всё, сейчас его разорвут.


****
- Ну что, прилетел? - Зойка уже в пятый раз звонила Лене на мобильный. 
- Нет, рейс задержали в Москве.
- Погода что ли?
- Говорят, кто-то самолёты перепутал, ждали пассажира. Знаешь, как в Шереметьево автобусы отъезжают от посадочного сектора к самолётам? Так тут один пассажир встречающим позвонил, рассказал, что кто-то перепутал автобусы, так чуть в Якутию не улетел. Больше часа ждали его. 
- Прикол… Ну ладно, что, волнуешься?
- Да нет, что уж теперь.


В Сыктывкаре была глубокая ночь. После всего пережитого Свейн уже ничего не чувствовал, ни голода, ни холода, ни усталости - он знал, умом понимал, что вот сейчас, еще пара минут и он увидит Елену, ту женщину ради которой он нарушил весь свой надежный порядок, сломал десятилетиями налаженное устройство жизни, женщину, ради которой он подался на край света, и, без языка, без денег, и багажа, чуть не пропал где-то в Сибири, перепутав самолёты. Он даже не волновался, когда самолёт сел, отчаянно тормозя и проскальзывая колесами по полосе, когда попадала с полок ручная кладь, заревел от испуга ребенок в десятом ряду. Он не волновался и совсем не чувствовал ни мороза, ни минус тридцати, когда шёл без шапки в расстегнутой куртке к зданию аэропорта в толпе измученных пассажиров, ничего не чувствовал и ни о чем не думал, пока взгляд его не остановились на маленькой женщине, в коротеньком пуховике, чёрные серьёзные глаза внимательно смотрели из под мохнатого капюшона и надвинутой на брови белой шапочки. Просто эта женщина стояла немного в стороне от всех встречающих, она как бы и не принадлежала к ним, она была вне толпы, вне людей, вне времени и места. Она просто стояла и смотрела. А потом улыбнулась. И он, сам не понимая почему, пошел к ней. Потянулся. Нашёл.


****
- Мам, смотри скорее, там Андрюшка! - Маша, прижимая к груди трехлетнюю Лену, мотнула головой по направлению к телевизору. На экране в вечернем выпуске Гуннар Егильссон представлял спортивные новости: "Андре Свейнссон забил решающий гол в матче со Словакией и вывел сборную Исландии в  финал этого сезона...".
"Андре... Свейнссон", подумала Лена Молчанова, "... Мариа Свейнсдоттир и маленькая Лена. А кто бы мог подумать, Зойка...".  

Copyright © 2013 by Olga Johannesson

Почтовый тракт

С почтой России у меня отношения всегда были натянутые: сама в гости не позову, и без острой необходимости не пойду. Придет, бывало, квиток об оплате, скажем, услуг телефона, так нет, пока ещё три (за воду, электричество и отопление) квитка не в ящике не появятся, в царство потерянного времени, недовольных женщин, активно борящихся против жизни пенсионерок, я ни ногой.

А иногда бывает обманка такая придёт - квитанция - мол, получите-ка посылочку-бандерольку на ваше имя. Заинтригуют так, что уведомление сразу не выкинешь, носишь в кармане, пальцы его трогают, и предательское сознание само по себе уже время визита на почту выбирает, когда народу поменьше, и смекает, по каким дням месяца пенсии и субсидии выдают, а когда сериалы какие показывают. И тут - повторное!

Придешь в один такой вечер на почту с замиранием сердца в приятных предчувствиях в сказочных ожиданиях получить письмо заказное или бандероль, займешь место в медленной и безнадёжной тягучей очереди, и чтобы себя хоть как-то от этой бессмысленности гадкой и липнущей к душе защитить, стоишь и гадаешь, кто же это такое приятственное неожиданно тебе послал.

Но вот подходит моё время, девушка без определенного возраста и цвета волос, не глядя на меня, ожидает появления вопроса в щели окна. Дрожащей рукой я протягиваю ей уведомление, но дорога к чуду дальняя, нелегкая, (три раза будет тебе матушка отказывать, а ты всё равно ножницы подавай), и летит мне бумажка эта в лицо обратно с лексикой в обществе почти приемлемой, но с интонацией довольно обидной, по причине того, что не заполнена обратная сторона квитанции. Тут, в затылок мне выдохнула вся очередь в верхней одежде в душном помещении три часа стоящая, такое осуждение в спину, мол, да как же ты растакая по земле ещё ходишь, дышишь, существуешь и очередь занимать осмеливаешься, да так, что стукнулось несчастное осуждение о мою спину, слезло грустно по гладкому пуховику на пол и поползло в грязный угол почтового отделения номер сорок шесть.

Заволновалась я перед лицом публичного осуждения, ах да, ну и ручки у меня, конечно, нет. Нет. Сумка дома. Ручка в сумке, в кармашке. И, вообще, я пишу на компьютере. На клавиатуре. Печатаю. Паспорт? Паспорт вроде есть, а можно ручку взять? Протискиваю жалобно трясущиеся пальчики под руку мужика в дубленке, который уже свою пенсию обсуждает с лексикой в обществе почти приемлемой, но с интонацией довольно обидной. Ручка, как собака на привязи, с надеждой рванула ко мне лизаться в лицо, но цепь натянулась, собака сдала назад, жалобно скуля и пожав хвост - ручка привязана. На бечевку. Дернула. Крепко привязана. Тогда вслед за пальчиками бледненькими пытаюсь сама протиснуться к стойке, чтобы обратную сторону, соответственно, заполнить. Мужик делается вдруг недовольным, смотрит, сдвинув брови в подмышку, кто так его от выяснения насущного пенсионного вопроса отвлекает. Я обливаюсь потом, уже шестым, остался последний, жалостливо смотрю ему в глаза, робко сую ему квиточек, мол, не сама это я, волею судеб тут я, и быстро залезаю к нему в дубленую теплую подмышку, и быстро, быстро, пока почта не закрылась, пока очередь не очнулась, пока мужик не передумал, пишу, пишу, пишу. И подпись. Куда?
- Девушка, а можно спросить?
- В очередь! ("мать твою" слышится эхом в не первой молодости приятном почтовом контральто). Ставлю подпись внизу. Смутно и судорожно вспоминается, что подпись должна быть всегда внизу. Да, внизу.

И тут начинается самое интересное - это как в игре Форт Байярд, вроде дошел до конца, и начинается самое интересное, теперь мне надо встать обратно к окошку. Дубленка мой, получил пенсию (какая пенсия, мужик здоровый?) недовольно запихивал купюры в кошелек, готовился уже на выход. Место у окошка заняла девица на худых задиетиных ногах в джинсах популярной зарубежной фирмы "Шонель". Бисер на перламутровой шапочке. Стразы на сапогах. Обсуждает кредит. Громко. Такая не пустит. За ней три бабули. Бодрые на вид. Стоят давно, по виду уже неделю. Нафталиновые шапочки, накрашенные губы. Шансов мало. Думаю. Начинаю паниковать. Жду.

И вот, о счастье! Трубы иерихонские взыграли, манна просыпалась на голову мою, Осанна, Осанна! Разверзлись врата райские - гаркнула женщина и открылось второе окно. Подаю с гордостью уведомление, вот, заполнила, говорю, с обеих сторон. Женщина смотрит на квиток, я волнуюсь как студент на экзамене после ответа, как любовник после первой любовной ночи, как министр спорта после Олимпиады. В общем, волнуюсь. Не сказав ни слова, женщина уходит. Воображение глупое, несмышленые, учит тебя жизнь всё учит, а ты все ещё воображение... А воображение уже рисует красками, что там она сейчас принесет: бандероль, нет, лучше, посылку! А там, книга, подарок от Ридерс дайджест, нет что это я, нет, лучше, шапочка! Хотя нет, зачем мне шапочка, там кофточка! Вязаная! Мама послала! Точно! Новый год же скоро, и она и послала! Ах, мама, молодец!...

Предательски ползет через прорезь в окошке что белое, тонкое, узкое и смотрит на меня отпечатанными бюрократическими буквочками. Не кофточка... даже не шапочка... Время мое истекло. Прозвучал гонг невидимый. Женщина гаркнула: "Следующий!"

Пытаясь осмыслить, что это у меня в руках, смутно начинаю понимать, что опять меня подло обманули - заманили и обманули, как ребенка на фантик. В руках у меня заказное письмо из пенсионного фонда, в котором мне сообщают, что на моем пенсионном счету двести пятнадцать рублей и двенадцать копеек, что на один рубль и пятьдесят две копейки больше, чем в прошлом полугодии. С новым годом, как говорится.

О, жизнь моя! Россия! Ради чего всё это!

В Исландии, однако, почта вежливая и цивилизованная. Довольно-таки приятно на почту в Исландии прогуляться вечером. Служители почты все интеллигентные, улыбчивые, политкорректно на английском разговаривают, даже между собой, дабы не обидеть присутствующего иностранца, который по-исландски не понимает. Очередей в Исландии нет как явления такового. А по стенам развешана всякая всячина: календарики, картинки, носки, ну чего только нет!

Зашла я однажды, прогуливаясь вечером, в центральный отдел почты: три сотрудника в красных футболках, стоят, улыбаются. Задумалась я, к кому бы пойти, чтобы двух других не обидеть. Как назло, все такие ровной приятной наружности молодые люди. Пошла налево, в смысле, к тому, что слева стоял. Подхожу, и говорю, вот, мол, бандероль, отправить её надо в Болгарию. "Хорошо, - говорит улыбчивый, - отправим, -  и как бы извиняется, - только вот индекса нет". "Так я не знаю индекса", - продолжаю я блаженно улыбаться (приятно так и даже щекотно так осознавать, что, а вот в России я бы уже пятый угол искала, а тут стою, улыбаюсь). "А и ничего страшного, сейчас, - говорит улыбчивый, - сейчас мы тут посмотрим". Посмотрел минут пять у себя тут, сказал индекс, взял маркер, сам на свёртке написал. Предложил дополнительную услугу по отслеживанию бандероли в этом месяце бесплатную. Извинился, что долго индекс искал.
В общем, к почте Исландии у меня претензий нет. Не придраться было. До вчерашнего дня.
 
Мизансцена первая. Одиннадцать утра. Четверг. Обычный декабрьский день. Ребенок спит дневным сном на улице в коляске. За окном на коляску тихо падает снег. Безветренно. Хороший, в общем, день.

Главная героиня наливает чай, берет трубку телефона, набирает номер почты (спокойным, улыбчивым голосом):
- Добрый день, мне кажется, что мне не приходит почта. Я жду одну бандероль и несколько писем.
Работник исландской почты (спокойно, улыбчиво):
- Да, вы правы, вам не приходит почта.
Главная героиня (нервно, с удивлением):
- Не приходит? А почему?
Работник исландской почты (спокойно, с пониманием):
- У вас на двери нет таблички с именами тех, кто живет в доме, поэтому почтальон относит всю вашу почту обратно, и мы её отправляем туда, откуда она пришла.
(долгая пауза)
 Главная героиня (возбужденно, сбиваясь с дыхания):
- Но, простите, мы же сообщили вам наш новый адрес, и на всей корреспонденции наш адрес и имена?
Работник исландской почты (спокойно, с пониманием):
- У нас такое правило, если на двери нет таблички с именем, то вся корреспонденция возвращается адресанту.

Мизансцена вторая. Прошло несколько минут. Обычный декабрьский день продолжается. Ребенок всё еще спит на улице в коляске. За окном так же тихо подает снег. Безветренно. Кружка чая на столе. Чай остыл.

Главная героиня (возбужденно, говорит быстро):
- Здравствуйте, мы у вас заказали табличку на дверь с нашими именами где-то месяц назад, скажите, она готова?
Работник исландской компании, коротая делает таблички с именами на дверь (спокойно, безэмоционально):
- Да, мы сделали её уже давно.
(пауза)
Главная героиня (упавшим голосом):
- И...?
 Работник компании (спокойно, безэмоционально):
- Мы выслали её вам три недели назад, но почта вернула нам пакет, потому что у вас на двери нет таблички с именами.
(долгая пауза)
Занавес.


Не ладится у меня с почтой что-то. Пойду, теперь уж голубей заведу.



Copyright © 2013 by Olga Johannesson

Саги об исландцах. Арнар.

В старом гараже было холодно. Не холоднее, конечно, чем на улице, но каждый раз, когда распахивалась и захлопывалась с оглушительным грохотом железная дверь, внутрь врывался ледяной ветер, принося с собой холод - обычную ноябрьскую погоду северной Исландии. 

В гараже сразу становилось холодно. Не промозгло, не зябко, не знобко, а монотонно, навязчиво холодно. Холод, как бы присматриваясь к окружающим, зависал с воздухе, замирал и медленно по-змеиному проникал не только под слои толстых теплых свитеров исландской шерсти, но и в глубину сознания, лез без стеснения в самую душу, и на миг, на тот короткий миг, когда распахивалась дверь, запуская кого-то с порывом ледяного воздуха внутрь гаража, когда на тот короткий миг в в дверной проём можно было увидеть серый, острый, режущий глаза, лицо, руки, пробирающийся под самую теплую одежду северный арктический ветер, душа испуганно замирала, приседала, пряталась. 

Ветер знал свою власть и силу. Он, как жестокий хладнокровный и честолюбивый гонец, первым врывался на своем сером скакуне в жизнь людей, только одним своим появлением провозглашая долгие месяцы правления суровой, безжалостной арктической зимы приносящей с собой бесконечный темный холодный день. 

Холод веками был частью жизни людей на этой неласковой земле. Пронизывающие ветра Арктики, снежные бури, бураны, метели, ливни со шквалистым ветром такой силы, что потоки воды несутся параллельно земле нетронутой дождем - всё это неотделимая часть исландской жизни. Погода здесь неласкова с людьми. Она как будто бы пробует их на прочность - заставляет преодолевать самих себя, закаляет характер, тело и душу. Но бывает и ломает она человека - бывает так, что нет спасения мающейся душе от стихии природной, бывает, что забирает она последнее у человека - надежду, и зачем жить тогда не знают люди.   

 
Может быть поэтому с древних времен у исландцев всего два сезона в календаре - зима и лето. Лето начинается официальным праздником Первого дня лета в четверг, который выпадает между девятнадцатым и двадцать пятым апреля - день этот обычно ненастный, холодный, по-весеннему обманчивый: начнется без ветра, выйдет солнышко, а через час-два уже метёт липкий, сырой снег, забирается под капюшон, лезет в глаза, и ветер, ветер. На небольшом острове в арктической части Атлантики всегда ветер. Нигде нет спасения жителям, негде укрыться. Важно в этом дне для исландцев одно - зима закончилась, зиму пережили, самое страшное уже позади, хуже уже не будет, теперь, день ото дня всё больше и больше будет прибывать тепла, солнышка, и хотя будут ещё коварные короткие набеги уходящей и огрызающейся в ответ зимы, но всё самое страшное уже позади, впереди - лето. 

А ноябрь... Ноябрь - это месяц безнадёжности, безысходности - никуда не деться от жуткого, белого савана надвигающейся арктической зимы. Авангардом несутся первые отряды скакунов-ветров, и всегда неожиданно влетают в жизнь всего живого первые ледяные порывы ветра, летит из под копыт вздыбившихся лошадей снежная пыль, забивает глаза, и ветер становится всё сильнее, и безмолвным невидимым всадникам уже нет числа... и жестокая их хозяйка - зима - раскрытым своим ледяным кафтаном покрывает всё живое и становится всё ближе, ближе. 

Вся жизнь цепенеет в страшном ожидании - давным-давно уже покинули остров птицы. Одна за одной по зову вожака поднимались на заре с печальным криком стаи птиц, как бы прощаясь с насиженными местами, как бы прося прощения у людей за свою слабость, за свою лучшую долю, за то, что они могут улететь, а люди, бедные люди, не могут.

Всё живое покинуло долину Олавсдалур на севере Исландии, кроме одного существа, ворона, полу-мистического, наделенного невероятными особенностями народным словом, который, казалось бы, уже слился с природой и стал её частью. Одинокая сильная птица осталась в очередной раз уже много лет подряд зимовать с Арнаром. И сейчас он парил преодолевая серую силу холодного ветра, безмолвно, спокойно, с непонятным человеку своим вороновым достоинством.

Арнар был еще далеко не старик, всего лишь семьдесят лет будет в следующем году. По исландским меркам и вовсе молодой. Отец его умер в девяносто шесть лет, мать в девяносто два года. Правда отец его умирал долго, собственно, он перестал жить ещё задолго, лет за пятнадцать до своей смерти, он просто решил, что жить не будет, лег на свою кровать и больше не вставал. Ничего его не интересовало. Старый фермер умер еще тогда, в тот же серый ноябрьский день, когда так же начиналась зима, ещё одна, ещё она бессмысленная зима из череды многих.  

Арнар много думал об отце в последнее время. Потомственный фермер, он всю свою жизнь отдал работе на ферме - Олавсдалур - названой в честь мужского родового имени. На он ней родился, сюда же, как и его отец, и его прадед, и все мужчины рода, привел жену, Астридур, там же, на этой ферме родился он, его первенец, Арнар. 

С утра болела спина, но это теперь обычное дело. Стало тяжело вставать утром на дойку, но верный своей работе, как и все поколения мужчин в его семье, день за днем, год за годом он так же упорно два раза в день ходил в коровник, утром и вечером, и ничто, ни погода, иногда страшная в бесновании своем и непокорности человеку, такая частая в этих местах, ни болезни, если только не сваливала его какая-нибудь немогота совсем, да и то ненадолго, не могли заставить его изменить этот круг времени, его собственное времяисчисление — две дойки в день - в шесть утра и шесть вечера каждый день. Без праздников, выходных, перерывов. Он как бы жил в этом круге. Как машина, как колесо, и остановить этот круг, выйти из него, означало бы для него смерть.

Не смотря на погоду, на боль в спине, сегодня был хороший день — вчера приехали на выходные гости из Рейкьявика — дочь и сын с семьями, у каждого по трое детей, это богатство настоящее, то, ради чего стоит жить на свете. Детьми своими Арнар гордился: их пятеро, четыре сына и дочь, все учились в университете, а двое - Олавур и Орри - даже доктора наук. Дочь Элинборг - юрист, начальник отдела в Национальном регистре Исландии. Все теперь столичные жители. Вроде как все вышли в люди, но это не радовало Арнара - все дети его, не смотря на то, что родились и выросли на ферме, и не смотря на вековую родовую традицию мужчин работать на земле, по странной прихоти обстоятельств, все дети Арнара оторвались от земли, и даже Олавур, первый сын его, названный родовым именем в честь деда, в начале вроде бы и пошел по стопам отца, поступил в сельскохозяйственный институт, окончив его, уехал в Данию, прожил там десять лет, женился, защитил докторскую диссертацию, развелся и приехал в Исландию, но домой, в Олавсдалур так и не вернулся. Разорвали связь, потеряли забыли корни свои, ушли от земли его дети, некому принимать наследство всех поколений родовой фермы. Может быть в этом есть и его, Арнара, вина. Двенадцать внуков. Во внуках его радость, его жизнь, бессмертие, надежда. 

В гараже разделывали мясо. Два раза в год Арнар выбирал корову на забой. Какую корову выбрать не сложно, а вот как - всегда тяжело. Ведь они, его подруги, верные ему своей глупой коровьей привязанностью, единственные живые существа, которые ждут его утром и вечером. Как только зажжется свет, одна за одной медленно поднимаются, поскальзываясь на деревянном полу, мокром от навоза, помахивают лениво хвостами, пофыркивают со сна, поднимают мокрые склизкие морды, потягивают воздух, узнают новости, погоду. Они ждут его, девяносто две верные его подруги, его жизнь, его работа, его молодость. Каждый раз, два раза в год, весной и осенью прощается он с одной из них, из-за малых надоев, или из-за того, что не телится корова, или из-за частых в этих холодных краях затяжного неизлечимого вечного коровьего проклятия - мастита, и, конечно, конечно, никто никогда не узнает, не должен знать, как болит его душа много дней после такого нелегкого выбора.

Сегодня в холодном старом гараже Арнар разделывал Мару - молодую, спокойную корову, которая летом, ещё в заморозки застудила вымя. Разделывал неторопливо, методично, как и много уже лет - снимал толстый плотный желтый слой жира, вычищал полоски жировой ткани из мяса, бросал жир в коробку, маленькие обрезки и мясо похуже в фарш, чуть получше - в гуляш, вот куски с косточкой - на холодец, на супы, вот отборное - вырезка - для дорогих гостей - этот кусок на Рождество, этот на Пасху, этот отложил на сегодняшний вечер.  

За разделочным столом в этот раз с ним раз работали женщины: дочь и русская невестка, жена Олавура. Сыновья были в Рейкьявике, работа, важные дела, приехал, правда, в этот раз зять, немец, но к такому неблагородному занятию как разделка туши он, то ли сам не хотел приобщаться, то ли не умел, то ли всё вместе, но в гараже он в тот день так и не появился. Женщины работали методично, молчаливо, стараясь побыстрее закончить нелегкую, неженскую работу. Пластиковые перчатки на руках черствели от застывшего жира и холода, руки скользили, ноги и спина затекали. Постоянно с локтей раздражающе сползали закатанные рукава свитеров, и, чтобы поднять их обратно, приходилось стаскивать закорузлые перчатки с обеих рук, закатывать рукава и вновь натягивать непослушный жесткий пластик на руки. 

Арнар украдкой смотрел на Ингу - невестку, жену старшего сына, Олавура, русскую женщину по странному стечению обстоятельств названную скандинавским именем. Когда-то много лет назад Арнар влюбился. Сильно, безумно, на всю жизнь, как и положено влюбляться в восемнадцать лет. Инга сильно напоминала ему его Асту, ту беззаботную двадцатилетнюю Асту много лет назад - то же быстрое движение руки поправляющее съехавшую на лоб прядь волос, тот же серьезный быстрый взгляд исподлобья, даже внешнее сходство было поразительное - черты лица, губы, лоб, форма носа - причудливо играет судьба с людьми - как же так могло получится, что через много лет его сын привезет из далекой страны женщину так поразительно похожую на свою мать. Асты нет в живых уже много лет, но есть их пятеро детей и двенадцать внуков, и это они, Арнар и Аста, в детях своих, во внуках навсегда, на всю жизнь, навечно, вместе. Так думать, вспоминать об Асте было легче.   

Словно прочитав его мысли, Инга взглянула на него  и улыбнулась: 

- Может сделаем перерыв? Coffee-time?   

В гараж с очередным порывом холодного ветра влетел семилетний Эмиль:

- Деда, ну что копаетесь! Всё на столе уже!

В шесть часов вечера Арнар вошел в коровник. Коровы, встретили его у входа, поводя мокрыми мордами, со странным неосознанным холодящим чувством в сметянии попятились, напирая на стоящих сзади мощными телами, наступая на копыта друг друга - хозяин принес запах смерти. Спина совсем разболелась после многочасовой работы за разделочным столом в холодном гараже. Муторно было и на душе Арнара, то ли от того, что пришлось забить Мару, которая всегда стояла у входа первой, ластилась к нему, то ли от той постоянно ноющей мысли, которая беспокоила Арнара последние годы, мысль о будущем фермы - кто встанет после него, кто возьмется управлять Олавсдалуром, кому оставить веками хранимую в роду ферму. Только сейчас он понял своего отца, который однажды в такой же серый ноябрьский день просто слёг и перестал жить. 

Вечером приехал из города Олавур, дети и внуки собрались за столом. Внуки, приняв обычное участие в перепалках с матерями о пользе ненавистной взрослой еды, быстро запихали в рот положенное им по возрасту и убежали к телевизору. За столом в тот вечер разговаривали в основном на английском - Кристоф не любил говорить по-исландски, хоть и знал этот язык, а Инга пока не могла. Много смеялись. Арнар смотрел на них как бы со стороны и думал об Асте, вспоминал как им было по сорок лет, как сейчас его детям, как они любили собираться за столом, какие были компании, как убегали они, эти дети, сидящие сейчас за столом взрослые люди, в соседнюю комнату слушать радио. Завтра все уедут и останется он опять один в сером ноябрьском холоде. Жизнь прошла. Неужели так бессмысленно... 

- Давай посчитаем пальчики? - младшая дочь Олавура, Аста, названная в честь бабушки, всё это время тихонько стояла за его спиной. Арнар улыбнулся и подхватил малышку на колени: 

- Давай. Сколько пальчиков на руках, ты знаешь?

- Ну конечно, деда, десять.

- Двенадцать, моя птичка, двенадцать. И в этом вся жизнь. - обнял внучку покрепче старый фермер Арнар Олавссон. 

Copyright © 2013 by Olga Johannesson