всегда со мной

Мне было два года. У меня была деревня. Глухая, маленькая, на десять домов деревня в Вологодской области. Маленький домик, русская печка, пол деревянный, лавка и свечка. И была у меня самая настоящая баушка. Всё как в сказке. В самой хорошей, доброй сказке.

26 сентября 1927 года в Кадниковском уезде Вологодской области родилась девочка Евфалия, вторая дочка в семье кузнеца Михайло Сычева и его жены Глафиры Беловой. Девочка была на 14 лет младше своей сестры Евстолии, поэтому, не смотря на все трудности времени и жизни в северной деревне, маленькую Фалю баловали и вниманием и подарками. Баушка сама вспоминает, как однажды отец её ушел в лес зимой и вернулся с заячьими шкурками, из которых баушке мамка сшила беленькую легкую шубку. Не дивно ли - тридцатые годы, самый разгар ада коллективизации, а баушка в шубке.

Потом была долгая тяжелая жизнь в северной деревне. Но хоть и не много, но успели случиться в жизни её маленькие радости, хоть и не долго, но успела она побыть в родительской любви, познала материнскую заботу и отцовскую ласку. И не от того ли сохранила она на всю свою долгую трудную жизнь неиссякаемый запас доброты и любви, которого и на нас, внуков, с лихвой хватило, который и я сейчас передаю своим детям, правнукам, не знавшим её.

Я благодарна ей.

За заботу, за постоянное присутствие в моей жизни: с двух лет отвозила меня мама на всё лето к баушке Фале в деревню. А зимой, после ранней смерти дедушки, каждый год она приезжала к нам в город и жила с нами до весны - водила меня в школу, в музыкалку и бассейн, готовила еду, возила на санках, была рядом.

Я всегда ждала дня её приезда - поезд приходил в шесть часов утра, и в тот счастливый долгожданный день я просыпалась рано и бежала на кухню на приглушенный звук голосов и запах, ни с чем не сравнимый, незабываемый запах домашних баушкиных пирогов: "посыпушек", ягодников и луковиков. Не жуя запихивала в рот холодные ароматные куски, жадно охватывая взглядом кухню, выискивая, что ещё вкусненького привезла баушка. А на полу уже стояли банки с солёными огурцами, банки со смородиновым и моим любимым крыжовниковым вареньем, а в холодильнике и морозилке уже не было свободного места от свежего и солёного мяса.

Что это значило для обычной городской семьи инженеров в 80-90-е годы, я думаю, не надо объяснять. Она привозила с собой жизнь, свет, любовь, редкую, но меткую частушку, точную поговорку, поддержку в нужный момент. Только теперь я понимаю, она была для меня, полузаброшенного городского ребенка, олицетворением любви, заботы, ласки, уюта и дома - моя большая, мягкая, тёплая, пахнущая свежими пирогами и печкой, парным молоком и баней, моя добрая светлая баушка Фаля.

 А лето... Лето - это отдельный разговор. Я не могу, я не хочу начинать писать здесь о лете - столько запахов, звуков, полутонов, движений, ощущений, радости и печали поднимает с устоявшегося илистого дна моей спокойной жизни эти воспоминания. Я боюсь доставать их разом, слишком сильно и больно держит меня деревня. Но, когда я укачиваю ребенка, или в очередной раз плетусь с коляской по чужим старым мостовым, хранящим свои далёкие от меня и непонятные мне скандинавские секреты, я достаю из памяти кусочек воспоминаний, рассматриваю его, перекатываю справа на лево как карамельку за щекой, смакую до последнего, и снова убираю его в деревянный с полустёршейся голубой северной росписью по бокам баушкин ларь - сундук. А ведь он до сих пор там стоит - в кладовой, в нашем старом доме, за тысячи километров от меня. И держит меня, словно пуповиной всей своей материнской силой. И питает меня в трудное время. И не отпускает меня...

И вот уж нет её, Евстафьевой Евфалии Михайловны, на земле и нет ещё и сорока дней. Не снится, не беспокоит, не даёт мне грустить. Но она со мной. Она с моими детьми, когда я устала, когда нет сил сдерживаться, когда хочется крикнуть на них, шлёпнуть. Тогда она берет меня за руку, баушка моя, которая никогда не кричала на нас, обнимает за плечи и тихим окающим вологодским напевом шепчет:

"Матушка ты моя, да пошто же и думушку-то думать!
Пошла баушня во зимное поле,
не одна она пошла, да с поваренкой двое... Уух!.."

Copyright © 2015 by Olga Johannesson 

Почетная профессия

В субботу в нашей большой исландской семье свадьба - женится последыш, мамин мальчик, красавец и умниц, архитектор и пианист, в общем, плачьте невинные, шансов больше нет, фата не пригодится. Но я не об этом, а о насущном, женском, ежемесячном и вечном - о парихмахерской. 

на фото: жизнерадостность парихмахера - наше всё!

В России у меня была Оксана - красавица, которая за полчаса превращала разрозненность на моей голове в виде волос разного типа и цвета в прекрасную прекрасность, с приобретением чего хотелось жить, петь и даже тайно в ванной танцевать.

Но с переездом в одну маленькую, но гордую страну, наша тесная ежемесячная связь с кудесницей филировочного искусства прервалась: по понятным причинам нам пришлось расстаться - наши отношения не выдержали проверку расстоянием.

Много слез было пролито в подушку, много нервов мужниных было вымотано, прежде чем после очередной стрижки-покраски услышал он: "ну, да, ничо вроде" и не поверил своим собственным ушам. А я затаила истинные чувства, как и должно женщине хитрой, и решила для сохранения узов брака и мира во всем мире существенно занизить порог качества и собой довольства.

В Исландии и Дании (про другие страны не скажу, зуб даю только за это) на парикмахера учатся пять лет. ("Пять лет, ё-мое!" - каждый раз восклицает в отчаянии мой мозг после стрижки/окраски, в то время как лицевые мышцы под стальным контролем выдают зубастую улыбку "спасибо, как всегда... очень хорошо..."). Это же как full bachelor with masters on top. Как хорошая аспирантура с написанием кандидатской на двести десять страниц со списком литературы, приложением и красочными картинками.

И это еще не все! Потом у них наступает вроде как интернатура с ординатурой - работа пару лет в качестве ученика и еще пару как начинающий специалист под контролем более опытного. Если есть желание быть не просто парикмахером, а парикмахером-стилистом, то потребуется еще три года.

В парихмахерскую я хожу дважды, в сложных случаях, трижды за раз. Прийду домой, осмотрюсь - всегда, всегда, всегда справа длиннее, чем слева, а тон краски всегда отдает красным... Если не отливает красным, значит вообще не тот.
А уж когда голову вымою и падут все маски, и откроется вся правда, то бывает и четвертый раз не поленюсь, схожу. Они это знают, ждут меня, относятся с пониманием, видят, соглашаются, ах, да, как же так, да... и все равно "бац-бац-и-мимо".

В общем, резюмирую, учись - не учись, а парикмахер - это как художник - либо есть талант, либо в поле овец стричь. А что, тут, в Исландии, это тоже очень уважаемая и востребованная профессия.

Copyright © 2015 by Olga Johannesson 

Особенности национального характера

Нашей бабушке - моей свекрови - семьдесят лет. Больше всего в жизни она боится не дожить до свадьбы своего тринадцатого, младшего внука, моего сына, которому сейчас девять месяцев. 

Несколько лет назад, когда я училась в университете Исландии, нам дали задание описать известного человека. Больше половины красочно и с нарочитым уважением описали президента Исландии. Далее у мальчиков преобладали звезды спорта, у девочек искусства, один студент в подобострастии совершил затяжной прыжок и описал нашу преподавательницу. Я описала свою свекровь. Моих мотивов никто не понял и, кончено, не оценил, но мне было важно в тот момент рассказать о ней самой себе.

Сделала я это по нескольким причинам: во-первых у нее пять детей и тринадцать внуков, огромная семья, в которой все, абсолютно все, от мала до велика ее уважают, обожают и принимают такой, какая она есть. Для меня это самый главный показатель, идеальный абсолют, который может достичь человек, женщина, в жизни.

При всем этом свекровь моя далеко не идеальна ("и принимают такой, какая она есть", да). В десять секунд она может довести до белого каления любого взрослого флегматичного исландского мужчину в семье, в пять - ребенка до плача. В эти же десять секунд она может вернуть к жизни отчаявшегося, детский плач она останавливает на месте.

Она может разговаривать часами, при этом наличие собеседника ей совсем не обязательно. Когда она звонит мне по телефону, то от меня лишь требуется изредка подтверждать наличие сигнала путем значимого хмыкания в нужные интонационные промежутки. Разговор продолжается в среднем около часа, в редких случаях полчаса (это значит только то, что ей нужно срочно перезвонить кому-то по какой-то более важной причине).

Наш невозмутимый дед прожил с ней пятьдесят лет и сознательно оглох на правое ухо (он сидит за столом от нее по левую руку).

Она родилась в Изафьордуре, единственная дочь из четырех детей потомственного рыбака. В пятидесятые годы женщинам в Исландии было не принято получать высшее образование. Она же, вопреки воле матери, поступила в экономический колледж и нашла стажировку в государственном банке Landsbanki.

Но сыграл червовый туз - на одной вечеринке она встретила деда. Как она говорит, автобусы между их городками в то время ходили не каждый день. Через год родился их первый мальчик. Учеба и стажировка закончились, началась совсем другая жизнь, которая длится по сей день.

Она прожила всю жизнь на удаленной северной ферме, воспитывая детей, ухаживая за свекрами и собственными родителями (все они умерли у нее на руках), хотя, вполне понятно, мечтала о совсем другой жизни.

В предыдущем посте я писала, что сейчас она является директором музей текстиля Исландии, где кроме привычных экспозиций текстиля она регулярно проводит концерты, благотворительные мероприятия, приглашает известных певцов и музыкантов. Она очень талантлива: в молодости писала рассказы, стихи, рисовала, лепила из глины, плела макраме, вышивала картины: три дома на ферме украшены ее лучшими произведениями.

Сейчас много говорят о том, что Исландия является второй страной в мире по потреблению антидепрессантов. Статистика эта сарафанная, мною не проверенная, это то, что я много раз краем уха слышала по телевизору и читала в исландских блогах. Но прожив несколько лет в этой стране я склонна этому верить или хотя бы находить довольно логичное объяснение: зима тут длится десять месяцев и зима эта не "пушистые снежинки, росписи в окошке", а бесконечный сильный ледяной арктический ветер и дождь, который никогда, поверьте мне, никогда не идет перпендикулярно земле. Лето длится всего пару месяцев и температура, особенно на севере, редко поднимается выше 15 градусов по Цельсию. Чтобы выжить в таких условиях и сохранить любовь к жизни в такой социально изоляции на ферме необходимо быть... нашей бабушкой.

В этом плане она для меня образцовый экземпляр исландской женщины, сохранивший и приумноживший за многие годы набор своих ядерных характеристик. Ее мать до последнего своего дня не сидела без дела, напевая или разговаривая сама с собой (да, это свойственно женщинам в их роду), сохранила острый ум и природное жизнелюбие. Ее дочь, моя свекровь, - живое объяснение тому, почему сойдя на берег Исландии более тысячи лет назад, это племя не умерло за первый год, не сошло с ума и не перебило друг друга, за темные ледяные бесконечные зимы, а выжило, создало бесконечное множество всему миру известных саг, и до сих пор день за днем вопреки природе продолжает ход жизни, утверждая ее нехитрый смысл.

Copyright © 2015 by Olga Johannesson 

Исландия - фермерская страна

Исландия - фермерская страна. Страна сельского хозяйства. Это, может быть, звучит парадоксально для холодного климата Исландии, но это действительно так. Население страны 330.000 человек, из них примерно 220.00 живут в исландских "мегаполисах" - двух крупнейших городах - столице Рейкьявике и городе на севере, Акурейри. Оставшаяся часть - это фермеры, домики которых рассыпаны по всей Исландии. Фермерских хозяйств в Исландии около двух с половиной тысяч. 

на фото: заброшенная ферма на севере Исландии

Исландия отличается от большинства стран с развитым сельским хозяйством тем, что тут нет деревень, сёл, посёлков, того, что приходит на ум, когда мы говорим о сельско-хозяйственной стране. По всей стране рассыпаны фермерские хозяйства, попросту фермы. И территориально страна поделена не на районы и области, а на восемь регионов (landshlutar) и около семидесяти фермерских союзов (sveitarfélagar). Распределение ферм по фермерским союзам неравномерно: в одном фермерском союзе можете быть от двух до ста ферм.

Наиболее заселенный фермерский район на юге страны (очень даже понятно почему), потом на востоке и севере.

Фермы имеют долгую историю - многие из них фамильные и насчитывают более тысячи лет. Они были основаны при первом заселении Исландии.

Наша ферма на севере в регионе Хунавасисла. Это в северной части Исландии, между западными фьордами и регионом Миватн. Ферме нашей пятьсот лет, впервые она упоминается в летописях пятнадцатого века.

Не смотря на такую удаленность друг от друга социальная жизнь в провинции кипела, и новости еще в доинтернетную эру распространялись мгновенно - многие фермеры (я бы сказала фермерши) устанавливали на крышах домов подзорные трубы, не стеснялись использовать морские бинокли и так наблюдали за жизнью соседних ферм.

С появлением телефонной связи жизнь на фермах обрела новые краски и расцвела белым цветом. Телефонная линия была одна на двадцать-пятьдесят ферм, поэтому при звонке трубку брали все, кто успел. Что примечательно, обратно клали трубку далеко не все явные и не явные участники разговора. Так, быстро разлетались новости о рождении детей, изменах, браках, удачных и неудачных сделках. И все это было не так давно, в двадцатом веке.

Социальная жизнь очень важна для исландцев, наверное, это типично для любой провинциальной жизни, но такого как здесь я еще не видела. Когда моя свекровь идет в магазин, она проводит там не меньше двух часов. Столько же времени в день она уделяет разговорам по телефону - уму непостижимо пропустить какую-нибудь новость с фермы в тридцати километров от нашей! Или еще хуже - узнать ее последней!

Печально то, что сейчас молодежь покидает родные фермы, хотя набирает силу и обратный процесс: молодые семьи из городов по специальной программе покупают или берут в аренду опустевшие фермы. А еще европейцы, особенно немцы - покупают, переезжают и начинают работать.

Дедушка наш - потомственный фермер, старший сын. Всей его судьбой, всем его предназначением было стать хозяином фермы. В семнадцать лет его отправили учится в сельскохозяйственный университет, после которого он вернулся на ферму уже не один, а с нашей бабушкой. Бабушка - отдельный разговор, и когда-нибудь я о ней напишу именно отдельно. Она - дочь моряка из Изафьордура.

Сейчас им по семьдесят лет. Они много работают: дед в коровнике, на поле в тракторе и часто ездит в Рейкьявик. Он - один из главных акционеров и состоит в совете директоров самой крупной молочной компании Исландии.

Бабушка на кухне, дома, с внуками, которых сейчас уже тринадцать, а младший сын еще только женится в эти выходные. Наша бабушка - директор музея текстиля Исландии. Музея, который она сама сделала в девяностые: приняла первую коллекцию от одной собирательницы, продолжила её труд, со спонсорской помощью построила здание музея и получила орден "За заслуги пред Отечеством" от президента Исландии.

За свою жизнь они родили пять детей, четыре мальчика и одну девочку: это умные, порядочные, красивые исландцы с индивидуальными личными недостатками и необходимыми наборами неверных решений в жизни. За их второго мальчика я вышла замуж и родила ему двух детей.

Copyright © 2015 by Olga Johannesson 

Тридцать лет назад...

В суете дней мы мало задумываемся о времени и о своем возрасте до тех пор пока не происходят какие-нибудь события, напрямую указывающие нам на этот неизбежный факт - время неумолимо, оно безраздельно властвует над нами, хотим мы этого или нет, следим мы за ним или нет. С равнодушием самоуверенного приказчика и точностью старого аптекаря оно ведет свой счет - день за днем, секунда за секундой отщёлкивая положенные нам костяшки на бесценных счетах жизни.
Сегодня один их таких дней - моему брату (почти брату, но об этом чуть позже) сегодня исполнилось сорок лет, а я задумалась о нашем с ним детстве.

Тогда я думала, что сорок - это уже очень пожилой человек. Точнее, я даже не думала - в детстве не думаешь о таких вещах, в детстве вообще мало задумываешься, больше живешь в красках, эмоциях, переживаниях - я чувствовала, что это так.

А сегодня мы уже там вверху, на этой ступени. Вопреки своим желаниям мы опять подвинули старшее поколение, подвинулись сами и дали место новому поколению. Так движется человечество уже веками, утверждая негласно вечную ценность продолжения жизни и нехитрый её смысл.

Старший брат мой, он почти мне родной брат, он сын моей тёти, маминой сестры. Так получилось, что и я, и он были единственными детьми в своих семьях - у нас не было родных братьев или сестёр. Но с самого раннего детства - мне тогда было всего два года - привозили нас родители в далёкую северную деревню в Вологодской области, где мы вместе под присмотром бабушки, тогда ещё молодой и сильной, а первые годы был жив дедушка, проводили все лета напролет.

Как наполнены были эти лета не передать словами - как и положено детям мы впитывали все впечатления, хранили их долгие зимы и весь год писали друг другу письма.

До сих пор мы ездим в нашу деревню, теперь уже из разных стран и концов света, до сих пор трогает душу скромная северная природа, тихие прохладные летние вечера, когда по полям стелется туман, и после того, как отключится гудение последней ночной дойки на летнем комплексе в поле, и проедет по большой дороге в посёлок пазик с доярками, наступает настоящая тишина - отчаянный, не прерывающийся стрекот кузнечиков только подчеркивает и усиливает её.

Всё на своих местах - тропинка в старенькую баню по-черному с закопчёным окошком, по углу трещинка покрытая светло-коричневой замазкой, поленница, на которой обняв себя хвостом, не обращая на нас внимания, пристально всматривается в тронутую вечерней росой траву, сидит бабушкина очередная любимица.
Окна в доме уже завешаны - баушка рано ложится спать. Кажется, что вместе с ней лег спать весь дом, теплом, тишиной и спокойствием веет от него. На столбик забора присела слепая сова. Смотрит на нас невидящим взглядом, поворачивает как на шарнирах круглую голову. Кошка лениво отворачивается - она знает, эта птица не для неё.

Пять полувековых берез по краю замерли, не дышат, не шелохнется ни один листочек. Делят чёрную постель две вечные подруги - молодые морковка со свеклой, дремлют в свежепрополотой грядке не успевшие еще войти в полногрудый осенний сок тоненькие девичьи стебельки капусты, важно тянется вверх пушистый молодой укроп - ему такие теплые влажные вечера только в радость. Силятся разглядеть что-либо сквозь муть полупрозрачной парниковой пленки завязи помидора, прижимают к дверям свои огромные колючие листья бабушкины детки - огурцы. И всё так мирно, покойно, хорошо. Нет другого мира, нет другой жизни, нам там всегда по десять лет. Мы сидим на скамейке, молчим, каждый в мыслях давно уже в прошлом...

Из города приехали молодые, веселые родители. Завтра все будем играть в бадминтон, или в тарелку, или нет, завтра суббота - мы с Серёжей идем на станцию в сельпо стоять очередь за хлебом, мамы, приехавшие в отпуск из города, моют в доме, баушка топит баню. Баню она намывает и укутывает - после того, как вышел весь едкий дым, она закрывает трубу и все двери - греет. В баню пойдет первым мой папа - первому всегда тяжелее - от красных углей можно угореть, потом наши мамы с нами по очереди, замыкает поход в баню баушка - она моется долго, открывает двери, ей жарко, боится, что использует всю воду, долго одевается на передбане, сама прибирает и закрывает на ночь баню.
Чистые, раскрасневшиеся и усталые мы все по очереди в несколько заходов пьем чай.

Утром в воскресенье просыпаемся последними: все давно на ногах - баушка уже достает первые пироги - посыпушки, закладывает в печь сырой рыбник и два с луком и яйцом.  Готовые пироги из печи разложены по всему столу на полотенцах, баушка последний раз обмазывает их маслом страшным и загадочным для нас настоящим птичьим крылышком, специально изготовленным для этого. Мы скорее смотрим, считаем, сколько в этот раз ягодников и с какими ягодами! А какой запах стоит в залитой солнцем чистой со старинными домоткаными половиками избе!

Открыто окно - выставлена одна рама, окно предусмотрительно прикрыто рамкой с натянутой марлей от комаров. В марле почему-то всегда каждый год в разном месте дырочка, её бабушка всегда аккуратно залипает ваткой. Нам строго-настрого запрещено тыкать пальцами в марлю - она должны быть чистой, да и марля - дефицит, её привозят из города.

Под ногами у баушки, чуя рыбник и скорый вкусный завтрак, вьются две кошки, баушка ворчит на них: "Эх, вы, авошные!" ("жадные" на баушкином языке), легонько отпинывая их с дороги. С двумя запотевшими ведрами колодезной воды, задевая ведром о дверь, расплескивая вкусную ледяную воду, заходит мой молодой и красивый папа - сейчас его нет в живых уже больше десяти лет. Моя мама - любительница самовара - уже раздувает угли в трубаке. Сережина мама, быстрая, проворная, в красивом белом в красный горох сарафане торопится накрывает на стол. Боже мой, разве бывает так светло на душе. Разве бывает такая радость. Теперь, только теперь я знаю, я понимаю, что такое счастье.

Это счастье наше от того сильнее, что не поделено, а умножено на два - оно наше навсегда. Не важно сколько нам лет, как складываются наши жизни, мы как два дерева с одним корнем - скрипим, тянемся вверх не смотря на погоду, на метели и дожди, ростим свои веточки, сынов и дочек, тянем их к солнцу. Но силы мы оба черпаем всегда там, в том детстве, возвращаемся всегда в ту нашу деревню, лечим душу в том далеком счастье.

Набегает туча, все не сговариваясь выбегают на улицу - собирать в копны подсохшее сено. Тут не делят на маленьких и больших -  тут мы все вместе - с граблями "увиваем" сено с края, быстро-быстро закручиваем его в копёшки, баушка бежит уже со старыми клеёнками из сеновала - мы накрываем ими копны, прижимаем сверху батогами. А дождь уже во всю хлещет, и мокрые, совершенно обезумевшие от всеобщего возбуждения мы несемся, поскальзываемся на сырых мостках в дом.
В доме баушка почтительно накрывает зеркало и самовар чистыми полотенцами, и снова рассказывает нам, как было дело, залетела молния прямо в один дом, потому что всё яркое молнию притягивает. Мы, завороженные, сидим тихо, вздрагивая от страшных раскатов грома над самой крышей. Никто в грозу не шутит, слишком много страшного видели люди в деревне от грозы.

Но стихает буря, и теперь зарядит серенький дождь - нам разрешено выйти на улицу - мы забираемся на скамейку, стоим вжавшись в занозистую серую стену сеновала и смотрим на дождь перед нами, вытягиваем руку, ловим капли. Где-то на сарае, воспользовавшись затишьем, со скрежетом когтей по дереву взлетает по стене под крышу дома мокрая кошка.

Около дверей террасы стоят на улице родители - воздух такой свежий. Идет дождь.

Старшему брату моему сегодня исполнилось сорок, а на самом деле нам всегда по десять. И пусть будет так всегда.





Copyright © 2014 by Olga Johannesson

The art of making good coffee

Dogs barking, chasing each other, kids chasing dogs, chasing each other, laughter: high pitched, childish, crackling, elderly. Single shrieks, a distant cry of a toddler, a mother hurrying across the lawn. Couples talking with other couples, husbands barbecuing hamburgers and sausages, sipping from sweating in the sun cans of Miller light, unnecessary, unhurried manly talk. Folding chairs, white plastic tables, blankets thrown everywhere as motley pools on the green grass, transparent air, sunlight of a usual spring midday.

She was sitting on the ground, reading a book, shoulders wrapped in a dark brown plaid; she was leaning on a veteran oak, almost varnishing on the background of its rugged bark, unwelcomely pressing its flesh into her shoulder.

He was drinking beer, casually talking to one of the barbecuing guys.

A couple of dozens of humming people between them.

Suddenly she felt he was talking to her, eyes froze on the page. She did not have to look at him to know that. She felt he was there and he was talking to her. Clearly, he was talking to her.
The reality froze, she thought, as they did it in the movies sometimes, when one layer lost its colours and sounds, being still and silent, half seen through, making a plain background for the other plane. He was looking at her.
She knew that. She slowly put up the eyes and looked back at him.

Silence.

"Hi", he said, eyes smiling.
They had hardly met before, probably, once or twice at some party, she searched memory for his name.
"Steve", he said.
"Hi, Steve", she smiled back.
Someone came up to him, he turned his back on her, she tried to concentrate on reading again.
"Hey, it´s not polite, eh? I am still here",  his voice didn´t let her read.
She looked up, puzzled, as he was still talking to the same person, still with his back to her.
She chuckled, eyes down.
They never came to each other at that early spring picnic party, none of them really needed that.

A large Ford was leaving the parking space, crushing gravel by its massive wheels and taking the last people from the place. She came out to the parking lot, talking on the phone, heading to her car.
He was there, leaning on the ugly bulky bumper of his Chrysler Ram, waiting for her.
She paused for a moment, finishing the talk, staring at him with a question in the eyes.

"Come", she read the order in his eyes.
She obeyed and walked to him with every step wresting, forcing gravel to moan under her feet. Hypnotized, she could not divert her eyes from his, he pulled her, dragged her to him. She submitted.
Inches apart, their eyes locked, nothing was around them: no space, no time, no sounds, no colours. One heartbeat for two was hitting the ears, crashing their lives with every beat, their present and future, erasing their past. They looked into each other´s souls and saw abyss. They saw the end.

Deprived of all her will, a small girl yet again, she raised herself on the tiptoes, her nose genlty brushed his unshaven cheek and froze, afraid to breathe, her cheek hardly touching his, still balancing on the tiptoes. A tiny trace of aftershave, clean cotton collar, his body... Slowly, slowly, as an animal escaping the beast of prey, eyes closed, she started to breathe. She read him all, tall and strong, mocking and ironic, strong and ... suddenly weak. She opened the eyes, startled by the discovery.
"Yes", he proved, eyes closed. He was breathing her lavender skin, her fresh bitter hair, her freedom, her life. Bound to each other so strong, they didn´t need to touch.

They both heard the low sound of a string breaking, long and thick sound filling the air.
"Violin", she thought.
"No, guitar", he answered.
She gently and slowly, as if afraid to scare the birds up, moved her face against his unshaven cheek, until their lips met for a second, the sensation of knowing each other, of sudden closeness, of inevitability ahead got so strong that she recoiled, and another, higher string broke in the air.

She looked up at him, asking, begging, searching for the answer in the depth of his eyes.
He cradled her face into his hands, warm and pacifying, and gently kissed her on the lips: "everything will be fine".
She startled by the first words said out loud. Unable to believe what she was doing, she turned away from him. As she made every step away, three strings broke one by one, sounds growing higher, maddening by their unknown origin, filling the air around them. Gravel shrieked, wailed and howled under her steps, the wind suddenly started to torture the crowns of the trees, spring disappeared: she walked away, never turning back, leaving him behind in a starting blizzard.

Three steps to the car, one, two, three, I am free; cracking sound of the lock, bones broke; she was in. The door slammed, the last string ruthlessly torn, screaming desperately into the growing wind. She started the car, pulled out, mercilessly mincing the gravel with the tires.

He heard that last string breaking, pointing up the wailing, roaring cacophony of the tempest. He did not move. Did not look at her car. He was watching the gravel.

Automatically, shielding herself from the storm, she turned on the wipers, washing off, erasing his face. One mile, two, the turn to the highway. The sun was shining. In groceries´ she had to buy butter, milk, coffee and Cheerios for the kids.

It was warm, the birds were singing, nothing changed in the mild and sunny weather of that early spring day. Only, when he finally stood up from his silence, the flock of the birds startled from the forest, alarmed, into the sky.

----
In the kitchen she made coffee for both her husband and herself. She was never good at making coffee, but that time she made her coffee right. So she thought.



Copyright © 2014 by Olga Johannesson

Есть женщины в ... исландских селеньях!

Моему мужу со мной нелегко, но и повезло тоже очень.  А что, как есть, так и написала, из песни, как говорится, слов не выкинешь. 
Начиналось всё очень по-исторически: мой муж, викинг по всех аспектах этого определения, следуя зову предков и брожению древних кровей, несколько лет назад предпринял опасный вояж к дальнему северному славянскому берегу, в загадочную страну Бьярмаланд, что на севере Белого океана (так они тут Белое море до сих пор называют).

Николай Рерих "Заморские гости"

И привез мой супруг-викинг, всё как полагается, всё по плану и по-писаному, жену-славянских кровей, красоты неописаной и ума необъятного. Накрутил, собственно, тёмну косоньку на кулак решительный, посадил на корабль летающий (самолет они тоже так до сих пор называют, но о причудливых законах словообразования исландского языка в следующей истории) и увез с двумя пересадками девицу своенравную  в землю странную и далекую. Возможно на остров Буян. Или на Марс... Или Луну... В общем по прибытию было непонятно. (Кстати, исторический факт: летом 1967-го года Нил Армстронг отрабатывал навыки перемещения по лунной поверхности на Северо-востоке Исландии).

И поселил он среди разнообразного изобилия заморского молчаливую девицу славянскую в башню кирпичную на второй этаж, и пошел на службу в палаты белокаменны министерские.
И взялася девица хозяйствовать - скатерти льняны перестирала, оконца узорчаты перемыла, рубашки мужнины перегладила, похлебки с красного овоща корнеплодного с непроизносимым названием шипящим-свистящим (но вкусного) наварила. И пришел господин из палат белокаменных и подивился шибко такому раскладу непривычному, да невиданному...

Шутки-шутками, но если серьезно, то за всю жизнь не было такого случая у моего прекрасного супруга, чтобы какая-нибудь женщина ему погладила, например, рубашки. Мама гладила на праздники в школу, но только на праздники, а зачем им, мальчишкам, рубахи гладить? А у мамы ещё четверо было, сами понимаете. Но дело даже не в этом, а в том, что не гладят в исландские женщины рубашки мужчинам, принципиально! И окна не моют. И суп не варят. И полы не натирают. И не пылесосят.  Рожают, правда, ещё пока, это да, но с детьми далеко не всегда сидят.

Я, конечно, ради красного словца немного драматизирую ситуацию, но в целом, это правда. Исландской женщине, не каждой и не всегда понимающей истинное значение феминизма, но воодушевленной освобождающей от домашнего рабства идеей, удалось не только успешно воплотить равенство полов на практике, но и перевернуть полярность, сместив основные акценты домашних обязанностей на мужской пол. А они, мужчины, безропотно и бесповоротно приняв такой расклад, растят детей, готовят еду, работают на работах своих и даже хлеб пекут, многострадальцы безответные, и не в хлебопечке какой-нибудь, а замешивают, раскатывают и пекут.

Чудо-расчудесное, диво-дивное, мёд для слуха русской женщины, воспитанной поколениями, чтобы безропотно тянуть всё семью и быть в ответе за всех и за вся. Бывает же...

Почему в Исландии так получилось? Ведь такое положение вещей в отношении прав и обязанностей полов не типично даже для видавшей виды старушки Европы.

Этому есть несколько причин. Первая - историческая. Исландцы никогда не были рабами. Соответственно, исландская женщина никогда не была рабыней, наложницей или служанкой (на это как раз славянские и кельтские женщины имелись в большом разнообразии и наличии), так что нет у них в генетической памяти рабства или унижения, и не сформировалось веками покорное, безропотное смирение, подчиненность давящим обстоятельствам и несправедливости.

Яркий пример этому - саги, по-сути своей исландский бытовой эпос. В них женщина всегда равноправна мужчине. Конечно, в правах женщины были ограничены, всё-таки не те времена были, но влияние на мужские решения имели огромное так, что часто именно их хитрость и остроумие решало политику страны (яркий пример Бергтора и Халльгерд из самой, наверное, известной исландской саги "Сага о Ньяле").

Вторая причина, или следствие это, даже не знаю, это сам тип исландского мужчины. Мужчина-исландец - уникален. Его в пору заносить в Красную книгу как редкий исчезающий в пучине глобализации подвид homo sapience. Не знаю, получилось ли так из-за векового влияния сильного характера исландской женщины (выдрессировались, то бишь), или изначально они такими были, но тем не менее, вернее, преданнее, спокойнее и разумнее нет мужчин на земле. И это так.

Третья причина - это большая материальная помощь матерям-одиночкам. Женщина в Исландии чувствует себя настолько свободно с двумя-тремя и так далее детьми, что у неё полностью отсутствуют такие свойственные русской женщине вековые печали на тему: "Да-кому-я-нужна-такая-с-детьми". В Исландии нужна. Кому? Исландскому мужчине.

В общем состояние этого вопроса на сегодняшний день в Исландии таково, что незамедлительно приходит на ум диалог Тоси и Анфисы про матриархат и сетования по поводу его кончины из кинофильма "Девчата":
- Вот мы сегодня по истории проходили, было такое время, когда женщины мужчинами командовали. Очень правильное было время! Я вот только название его забыла. 
- Матриархат что-ли? 
- Ты тоже знаешь? Вот они где у нас сидели, голубчики! Так нет, выпустили их древние женщины, вот они теперь и командуют!

А исландские женщины не выпустили, и они у них, голубчики, всё ещё "там" находятся.
Хорошо это или плохо, решать, наверное, исландским мужчинам. Но мой муж, с подозрением и вниманием осторожно и тщательно изучив феномен наглаженных рубашек и ароматного мясного варева в кастрюле (а нет ли тут подвоха какого?), постепенно воспрял на всевозможные новые подвиги и начинания.

Ведь всё от женщины идет. Не зря же Алатырь-камень, бел-горюч, всем камням отец с троном мирового царствования и мудростью великой, змея Гарафена и птица Гагана охраняют, а не Кощей-там какой-нибудь. Хоть он и бессмертный, и бережливый...



Copyright © 2013 by Olga Johannesson

Эйяфьятлайокутль становится родным

На мой взгляд такое направление ономастики как антропонимика (лингвистическая наука, исследующая имена собственные) незаслуженно недооценена человечеством как способ познания действительности вокруг нас. 
Вот топонимика (географические имена собственные) - это другое дело - всех от мала до велика топит волна неподдельного интереса к истокам и корням - и великим учёным умам, и пионерам-пенсионерам-краеведам интересно было бы узнать почему село Польское Сучкино располагается с таким польским названием в такой непольской Нижегородской области. Или вот настоящий топографический оксюморон - село Непьющи в Ярославской области. Да мало ли примеров...

источник фотографии

Мы живем и не обращаем внимание на свою же собственную уникальность. Но подумайте, какая антропонимика окружает нас и формирует наш мир.
Три года назад я жила в России, и мир был прост и добр ко мне: моего инструктора по фитнесу звали Наташа, парикмахера Оксана, мастера маникюра и педикюра Татьяна, были подруги Юля, Таня, Ксения, Надежда, Маша, Даша, двоюродные сестры Аня и Лена, дорогой и любимый брат Сергей.
Мою маму зовут Нина, а папу звали Саша. (Это как скороговорка, что запомнилась из садика и на всю жизнь: "Мама-Нина-папа-Саша").
Бабушку мою звали Евфалия и это была едиственная антропонимическая экзотика нашей семьи и моей прошлой жизни родом из начала века и Вологодской губернии Кадниковского уезда.

Теперь мой инструктор по фитнесу - Иглу Храпнхильдур Эгильсдоттир, парикмахер - Гудрун Оск Бриньольфдоттир (имя которой, кстати, по-исландски произносится как Г(в)удрун).

Мою свекровь зовут Элин Сигурлойг Сигурдардоттир, свекра Йоханнес Торвасон (совсем неплохой вариант, учитывая другие возможности и причудливые исландские невероятности).
Братья моего мужа: Сигурдур, Гуннар Тор, Элвар Инги (Йоханнессоны) и сестра Астридур Йоханнессдоттир.
Мои племянники: Хьялмар, Петур Стайн, Йоханнес (Сигурдарсоны), Валгейр Стайнн, Даниель Орри и Йоэль Храпн (Гуннарссоны).
Мои два дорогих пасынка: Элиас Снайэр и Йоханнес Торви (Торвасоны).

Медсестру моей дочки зовут Хольмфридур Оск Кристьянсдоттир, доктора - Кольбейн Аусгейр Гудьонссон.
Моего агента в банке (кстати, очень приятной наружности женщину) зовут Рагнхильдур Дёгг Ингимардоттир.
Личного ассистента моего мужа зовут Брингхильдур Хульда Магнусдоттир.
Знаменитого исландского писателя криминального жанра, которого перевели даже на русский язык, зовут Арнальдур Индридасон. Мою любимую исландскую писательницу зовут Стейнунн Сигурдардоттир.
Бьорк, на самом деле не просто Бьорк, а Бьорк Г(в)удмундсдоттир.
Нашего исландского президента и премьера зовут Олавур Рагнар Олавссон и Сигмундур Давид Гуннлойгссон соответсвенно.
(с нежностью вспоминается мой первый исландский синхронный перевод две недели назад...).

Отдельно хочется упомянуть о Комитете исландских имен (нет, это не из Монти Пайтона, к сожалению) и как мы получали разрешение, чтобы назвать нашу дочь именем, которое сможет произнести наша русская бабушка и все русские родственники.

Чтобы дать имя ребенку в Исландии надо начать с того, чтобы ознакомиться, есть ли это имя в реестре имен, разрешенном для употребления в стране. Если вдруг вы не хотите назвать ребенка, к примеру, благозвучным и гордым именем Йорспридур Гуннфридур, а как в нашем случае, например, хотите вот Катю и всё тут, то вам туда, в Реестр.
В нашем случае имени Екатерина там конечно же не было. По всем правилам мы отправили заявку, где мама-лингвист выложила все свои накопленные долгими годами университета и аспирантуры знания и мотивировала на пятнадцати страницах и на грамматическом, морфологическом, стилистическом, узуальном и фонетическом уровнях, что использование имени Катерина не несет разрушительного воздействия на исландский языковой социум. Другими словами, вы тут, друзья-викинги, как говорили как собаки лают и писали рунами топором по дереву, так оно и дальше будет, не смотря на то, что будет у вас на острове жить маленькая девочка по имени Катя.

И собралась лингвистическая комиссия, которая собирается раз в месяц, а Катя была безымянная целый свой первый месяц. И пришел нам и безымянной Кате через месяц официальный ответ на официальном бланке, что имя "Катерина" официально внесено теперь в Реестр имен Исландии (большое пожалуйста, братья славяне, пользуйтесь на здоровье). И назвали мы Катю Катей.

А бабушка с красивейшим русским именем Евфалия восьмидесяти семи лет от роду, в здравом уме и твердой памяти, до сих пор не может понять как же по-русски зовут ее нового внука (моего исландского супруга) Торви. Все лето мы ей объясняли, что Торви он и по-русски Торви. А потом смирились и назвали его Ваня.
Ну вот, всем сразу стало жить легче.

Но иногда, в ночи, приходит ко мне, с завидным упорством повторяясь в деталях своих, страшный сон, со временем всё чаще и чаще, как дочь моя подрастает.
И снится мне, как маленькая девочка Катя, приходит из школы и на непонятном языке сообщает маме своей, что хочет пойти в гости с подружке Гуннхильде Хрейдарсдоттир, которая живет на улице Брейдарборестигур, что рядом с магазином Мелабузин в Хапнафьордуре, ну это та, у которой брат Торстейн Г(в)удбрандур Вильхьяльмссон, который в Хлизар ментасколи учится, который нашего Элиаса Снайэра лучший друг, ну, мама, не помнишь что-ли?

И для нее, русско-исландской девочки, в этой жуткой экзотической антропонимнике древнего северного социума, совсем ничего странного уже не будет.




Copyright © 2013 by Olga Johannesson